Я представила себе, как летят птички и несут фонарь, и ставят его там, на вершинах деревьев — именно таким я увидела солнце.
Грусть звучит, как пузырьки, медленно поднимающиеся в кипящей воде.
Я представила себе, как летят птички и несут фонарь, и ставят его там, на вершинах деревьев — именно таким я увидела солнце.
Я сказал горожанам, что война с Февралем необходима, как воздух, которым мы дышим. Если мы откажемся воевать, холод и серость накроют нас навсегда, будто бескрайнее одеяло из скал. Я предложил им вспомнить, каково это — держаться за руки с Маем. Я предложил им вспомнить, как звучат речки, бегущие под окнами спален, как плещется вода по августовским камням, как поют птицы в зелени веток, как собаки воют на равнине. Я предложил им закрыть глаза, забыть о снеге, тающем на лицах, и вспомнить, что они видели и чувствовали, когда просыпались поутру и солнечные лучи падали на их постели, на их голые ноги.
Пётр верил, что месяц Февраль следует исключить из календаря, что такое возможно — разогнать облака длинными шестами и продлить весну и лето. ... Он написал на хранящемся в архиве пергаменте, что Февраль, если позволить ему растянуться, повредит наш разум и похитит наших детей.
Скажите мне, что со смертью все не заканчивается. Что все не кончается Февралем. Засохшие полевые цветы, обвивающие шею плачущего ребенка.
Ты считаешь, что я призрак. Нет, ты не думаешь, что я призрак. Ты хороший человек. Ты добрый, и жалостливый, и наполнен счастьем. Ты беззаботно идешь сквозь сезон Февраля, лишь слегка дрожишь и мимолетом жалуешься на серость неба, которое скоро уступит место цветам, посаженным тобой вокруг почтового ящика.
С тем в сравнении летом,
Это лето — осень.
Как же так, ребята
Ну, за что нам это?
Вроде, и до лета
Было всё не очень,
Думали, потерпим.
Вот, наступит лето...
Вот, блин, наступило!
Вот, блин, потерпели!
Ждать теперь чего нам,
Сидя у окошка?
Будто мы три ляма
Долларов хотели,
А не просто, сука,
Солнышка немножко!