— Эх ты, дядя! Я ж патроны-то вынул. Положь винтовку, не балуй! Ну! Много ершей-то пымал? Ухи захотел? Растяпа!
— Митьке...
— Кому?
— Митьке... Брат помирает... Ухи просит.
— Эх ты, дядя! Я ж патроны-то вынул. Положь винтовку, не балуй! Ну! Много ершей-то пымал? Ухи захотел? Растяпа!
— Митьке...
— Кому?
— Митьке... Брат помирает... Ухи просит.
Не поможет вам ни бесчестье, ни измена или отъезд в дальние страны. Вам придется себя убить.
Человек может быть одинок, несмотря на любовь многих, если никто не считает его самым любимым.
После Гоголя, Некрасова и Щедрина совершенно невозможен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к разрушению России. Да, если вы станете, захлёбываясь в восторге, цитировать на каждом шагу гнусные типы и прибауточки Щедрина и ругать каждого служащего человека на Руси, в родине, — да и всей ей предрекать провал и проклятие на каждом месте и в каждом часе, то вас тогда назовут «идеалистом-писателем», который пишет «кровью сердца и соком нервов»... Что делать в этом бедламе, как не... скрестив руки — смотреть и ждать.
В них не было ничего. Никакого выражения вообще. И в них не было даже жизни. Как будто подёрнутые какой-то мутной плёнкой, не мигая и не отрываясь, они смотрели на Владимира Сергеевича. . Никогда в жизни ему не было так страшно, как сейчас, когда он посмотрел в глаза ожившего трупа. А в том, что он смотрит в глаза трупа, Дегтярёв не усомнился ни на мгновение. В них было нечто, на что не должен смотреть человек, что ему не положено видеть.
Человечество напоминает альтернативный исход фильма-катастрофы: супергероев нет. Мир никто не спас.