Все, что есть твое, на полке сложил аккуратно,
Я как и все буду верить, что вернешься обратно.
Все, что есть твое, на полке сложил аккуратно,
Я как и все буду верить, что вернешься обратно.
При разрыве ты можешь вынести любые жестокие слова, но ни что не уничтожает тебя больше, чем молчание. Молчание — это финиш. Молчание — это как выстрел в темноте, ты пытаешься определить — в кого, тешишь себя иллюзиями, что не в тебя. Спустя некоторое время начинаешь истекать кровью, ни разу, потихоньку, а в сердце всё ещё лелеешь надежду, что ещё можно попытаться что-то сделать.
В каплях слёз, в звуках фраз, в стуке сердца сквозь холод мёртвых зим
Пусть живёт это в нас, до тех пор пока этого хотим.
До тех пор, пока боль долгим эхом лет в душах будит грусть,
Пронесу пред собой, как свечу сквозь ночь, я ещё вернусь...
Помню, ветер гнул сирень в аллее,
Произнёс ты горькие слова.
Я ещё сказала – пожалеешь,
Вот и оказалась я права.
Помню, как проплакала я ночью,
Представляя, как ты там с другой.
Ты теперь вернуть былое хочешь,
Это невозможно, дорогой.
Людям хочется иногда расстаться, чтобы иметь возможность тосковать, ждать и радоваться возвращению.
Не станет он сегодня гнаться по ложным следам. Нельзя найти того, кто не хочет, чтобы его нашли. Но что, если она хочет? — выкрикнуло его сердце. Что, если она потерялась и ищет тебя так же, как ты ищешь ее, если только вчера вас отделял друг от друга какой-нибудь квартал, если сейчас она сидит где-нибудь поблизости, на скамье в парке, на высоком крыльце, как-то неспособная найти дорогу обратно, если как раз думает: он не поверит этой сумасшедшей истории (в чем бы она ни заключалась), найти бы его только, найти бы; и слезы одиночества на ее смуглых щеках… Но это все устарело. Это была Идея Сумасшедшей Истории... прежде она была сияющей надеждой, но со временем стянулась в жгучую точку — не надежды, а упрека, и даже не стимула (нет! довольно!), а потому ее можно было потушить.