Денис Симонов

Человечество упорно шло к самоуничтожению — ломало существующие и рабочие социальные модели, придумывая взамен немыслимые и нежизнеспособные, создавало всё новые и новые средства массового уничтожения, конфликтовало, воевало, боролось с плохим — развивая и популяризируя его, поддерживало хорошее — давя и дискредитируя. Всё шло вразнос... Но ведь так, наверное, бывает при любом социальном катаклизме. При революциях, крушении и становлении империй, возникновении новых религий, даже при промышленном перевороте. Всегда мир сгорал и рушился, погребая ни в чем не повинных неудачников под своими обломками — а потом вставал из руин и пепла, благообразный и привлекательный. Кого нынче волнует судьба помирающего с голода луддита или язычника, не принявшего христианство? Да никого. Победитель получает всё, в том числе и право переписать историю на свой вкус.

А доверие — всего лишь производное от правды...

Люди врали друг другу веками и тысячелетиями. С тех пор, как научились говорить, а может быть и раньше.

Дети врали родителям «я далеко не уходил», а родители врали детям «у нас всё хорошо». И доверяли друг другу, успокоенные, потому что не правда им была нужна, а спокойствие. Жены врали мужьям — «я люблю только тебя», а мужья врали женам — «ты у меня единственная» — и, успокоенные, садились ужинать. Царьки врали народу, что заботятся о нём, народ врал царькам, что любит их, и все получали свою порцию фальшивого доверия. Производители врали потребителям, врачи врали больным, писатели врали читателям, полководцы врали солдатам. И все как бы доверяли — но доверия и в помине не было.

Когда ты умираешь, то ты этого не чувствуешь, плохо всем вокруг. Примерно то же самое, когда ты тупой.

— Вазелин готовь, — посоветовал Александр и закрыл дверь.

Кажется, он всё-таки что-то знал.

— А зачем вазелин?

Я посмотрел на Михаила с подозрением.

— Нет, я понимаю смысл выражения, — успокоил он меня. — Но, во-первых, твой начальник — женщина, поэтому смысл меняется на совершенно противоположный...

— То, что она женщина, не помешает ей употребить меня и с вазелином, и без вазелина, — вздохнул я, вставая.

Не стоит ждать от жизни слишком многого. Тогда меньше придётся разочаровываться.

Настя заглянула мне в глаза.

— Зачем мы живём, Денис?

— Чтобы быть живыми, — ответил я, отпирая дверь.

Говорил мне отец: «Когда женишься до двадцати, то женишься не на женщине, а на своих фантазиях».

Если что — считайте меня идиотом, — сказал я и пошёл навстречу колонне. Хотелось достать платок и начать им размахивать в знак мира.

Пить, к сожалению, всё время невозможно. Чтение  — хорошая замена водке...

— Я не могла больше смотреть, как мой любимый человек старится,  — сказала она.  — Теряет форму, привлекательность, ясность ума… Когда-нибудь он стал бы кваzи… но вот таким… старым и нелепым…  — Она презрительно посмотрела на Михаила.  — В то время как настоящая, полноценная, высшая жизнь  — рядом. Надо лишь умереть, пройти неприятный этап… и воскреснуть. Вечно молодым.

— Вечно мёртвым,  — шёпотом сказал я.

— Вечно молодым, – повторила Виктория и замолчала.

— «Любимых убивают все,  — сказал Михаил и рывком поднял Викторию со ступенек.  — Но не кричат о том. Трус поцелуем похитрей. Смельчак  — простым ножом».

— Стихи пишете?  — поинтересовалась Виктория.

— Это Оскар Уайльд, дура дохлая,  — сказал я. Покосился на Михаила.  — И дело не в том, что дохлая, а в том, что дура.