Колин Маккалоу

Ральф служит церкви, а церковь требует его всего без остатка, требует даже и то, в чём не нуждается, — его мужское начало. Святая церковь требует, чтобы оно принесено было ей в жертву, этим она утверждает свою власть над своим слугой — и уничтожает его, вычёркивает из жизни, ибо когда он перестанет дышать, он никого не оставит после себя.

... Очень часто чувства и внутренний импульс толкают нас туда, куда здравый смысл никогда бы не пустил.

— Всё на свете имеет право родиться, даже мысль.

— Ты знаешь, о чём я, правда?

— Наверно, знаю.

— Не всё, что рождается на свет, хорошо, Мэгги.

— Да. Но уж если оно родилось, значит, так было суждено.

Каким блаженством было бы хоть раз в жизни не скрывать того, что чувствуешь! Но привычная выучка и благоразумие въелись ему в плоть и кровь.

Привычный, почтительный страх въелся прочно, это понимаешь тогда, когда впервые пытаешься разорвать его многолетние путы.

— Нет, мама, — сказала она, а слезы текли по лицу и жгли, точно расплавленный металл. Кто это выдумал, будто в самом большом горе человек не плачет? Много они понимают.

Никто не ценит того, чего слишком много. У нас тут в избытке овцы, а в городе — люди.

Края бездны сомкнулись, дышать нечем. Стоишь на дне и понимаешь — слишком поздно.

Мужчины... Они почему-то уверены, что нуждаться в женщине — слабость. Я не про то, чтобы спать с женщиной, я о том, когда женщина по-настоящему нужна.