Джон Фаулз

Последний вечер прошёл на удивление спокойно; словно я уже уехал, и разговариваем не мы, а наши тени.

Нарушить запрет или нет — каждый определял сам, в зависимости от личных склонностей: я предпочитаю один сорт сигарет, ты — другой, что ж тут терзаться?

Писать — ... совсем не то что рисовать. Проводишь линию — и сразу видишь, верна она или нет. А когда пишешь, каждая строка кажется правдивой, но стоит потом перечитать...

Такое ощущение, что у меня не осталось ни воли, ни сил, что меня заперло во всех смыслах этого слова.

В наши дни люди всему знают цену, но ничего не умеют ценить.

На деле ничто так не враждебно поэзии, как безразлично-слепая скука, с которой я тогда смотрел на мир в целом и на собственную жизнь в частности.

Ветер слегка растрепал ей волосы, и она чем-то напоминала мальчишку, которого поймали, когда он рвал яблоки в чужом саду,  — объятого сознанием вины, но вины мятежной.

Представь, что вернулся на свой остров, а там — ни старика, ни девушки.

Ни игрищ, ни мистических утех. Дом заколочен.

Вы — как китайская шкатулка. Вынимаешь одну коробочку, а в ней другая. И так без конца.