Ради Бога, дай мне руку: я тону.
Теперь я живу дома, я хозяйка — и ты не поверишь, какое это истинное наслаждение.
Ради Бога, дай мне руку: я тону.
Глупа как истина, скучна как совершенство. Не лучше ли: скучна как истина, глупа как совершенство. То и другое похоже на мысль. Попроси В. приискать первый стих и отныне считать меня поэтом.
Прошло сто лет — и что ж осталось
От сильных, гордых сих мужей,
Столь полных волею страстей?
Их поколенье миновалось -
И с ним исчез кровавый след
Усилий, бедствий и побед.
Однажды, в очередной раз устраиваясь на подушке Лизы, я не выдержал и спросил:
— А кто они, эти, которые «чтоб не узнали» ?
— Взрослые, – само собой ответила она.
Мне этого показалось мало, и я снова спросил:
— А почему?
— Потому, что когда взрослые взрослеют, они ужасно ни во что потом не верят. И при этом еще прищуриваются вот так… — Лиза изобразила взрослого, который ужасно ни во что не верит.
— Ах вот оно как…
Теперь я наверняка знал, как именно выглядят взрослые.
В столицах женщины получают, может быть, лучшее образование; но навык света скоро сглаживает характер и делает души столь же однообразными, как и головные уборы.
И снова, преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он — с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а всё без толку:
Там скука, там обман иль бред;
В том совести, в том смысла нет;
На всех различные вериги;
И устарела старина,
И старым бредит новизна.
Как женщин, он оставил книги,
И полку, с пыльной их семьей,
Задернул траурной тафтой.
Служив отлично-благородно,
Долгами жил его отец,
Давал три бала ежегодно
И промотался наконец.
Судьба Евгения хранила:
Сперва Madame за ним ходила,
Потом Monsieur ее сменил.
Ребенок был резов, но мил.
Monsieur l Abbe, француз убогой,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.