На этих снимках вся наша жизнь,
На этих снимках всё, чем мы дорожим.
И если есть что-то важнее, скажи.
Важнее памяти.
На этих снимках вся наша жизнь,
На этих снимках всё, чем мы дорожим.
И если есть что-то важнее, скажи.
Важнее памяти.
Та, которая будет всегда со мной;
Рука в руке и к спине спиной.
И даже если против весь мир.
С ней я неуязвим, и любой приму бой.
Наслаждение — это цветок, который вянет; память — стойкие духи.
Пока тело его двигалось в отработанном неутомимом ритме, он снова и снова касался своей памяти острым ножом боли и бессилия, делая тончайшие срезы, обнажая забытые пласты, рассматривая ушедшее время, ища крупицы ответов на безнадежные вопросы…
У меня нет фотографий. Только воспоминания.
История такая штука, что мы воспринимаем ее как книгу — перелистнул страницу и живи дальше. Но история — не бумага, на которой она напечатана. История — это память, а память — это время, эмоции и песня. История — это то, что навсегда остается с тобой.
— Он сказал: «Самые имена наши будут смыты, как — прах на могильных плитах смывается слезами склонившейся прекрасной женщины с распущенными волосами».
— Почему женщины, а не девушки?
— Потому, что девушка на пороге жизни, а женщина — изведала ее и оплакивает прошлое.
Remember, I will still be here
As long as you hold me
In your memory
Всегда и везде делай снимки. Если у тебя нет камеры, то хотя бы в уме. Когда запоминаешь что-нибудь нарочно, такие воспоминания всегда ярче, чем случайные.
— Взгляните, настало утро. Люди придут в наш мавзолей. Посетители вспомнят историю нашей любви. Одни расскажут историю нашей любви, а другие её послушают. Прошло 400 лет... За это время всё так изменилось. Люди стали жить по-другому.
— Но история нашей любви неизменна, как и солнце, ставшее её свидетелем. Даже через 400 лет люди обсуждают историю нашей любви. Но правду о тех событиях, знаем только мы... Я был Джаллалом, который... умел, знал и желал — лишь кровопролития...
Она подняла голову, поднесла к носу собранную горсткой ладонь, ловила запах своей кожи и вдруг поймала знакомое, забытое веянье. Нет, не плохой запах: то ли костра, то ли пустого дома. Губы уже изготовились дать этому название, но слово вдруг скользнуло за край памяти, осталась только сладость брильянтина на пальцах и собственное дыхание, отдающее поднесенной Джорджем лакрицей.