... Но я осознал что вчера, было очень-очень давно.
— Не порть удовольствие!
— Удовольствие?! Ох, то есть это гримаса наслаждения, какая экспрессия!
... Но я осознал что вчера, было очень-очень давно.
— Не порть удовольствие!
— Удовольствие?! Ох, то есть это гримаса наслаждения, какая экспрессия!
Оу, ну, да. Я тоже любил с отцом поиграть в мяч. Правда, я его бросал сразу в стену, потому что отца не было.
— Не порть удовольствие!
— Удовольствие?! Ох, то есть это гримаса наслаждения, какая экспрессия!
Оу, ну, да. Я тоже любил с отцом поиграть в мяч. Правда, я его бросал сразу в стену, потому что отца не было.
— Нужен пирог!
— Что?!
— Мой дед говорил: если проблема не находит решение, нужно отвлечься, — пирог. Да!
— Пирог!
— Да.
— Твой дед страдает ожирением?
— Малость есть.
— А блюдо дня...
— Мой коллега будет то, что берёт всегда после того, как десять минут изучает меню и спрашивает про блюдо дня, — яблочный пирог с отвратной сырной крошкой.
Должен быть специальный закон, ограничивающий продолжительность траура. Свод правил, которые говорили бы, что просыпаться в слезах можно, но не дольше месяца. Что через сорок два дня твое сердце не должно замирать, оттого что тебе показалось, будто ты услышала ее голос. Что ничего не случится, если навести порядок на ее письменном столе, снять ее рисунки с холодильника, спрятать школьную фотографию и доставать, только если действительно захочется посмотреть на нее. И это нормально, когда время без нее измеряется так же, как если бы она была жива и мы считали бы ее дни рождения.
Скажи, после нас ведь останется что-то?
Или всего лишь память и фото.
Школа маяк, что наш путь освещает.
А время, то пламя где каждый сгорает.
Что значит «я» в этом дивном огне?
Кто я и кем приходилось быть мне?
Может живу я не первую жизнь?
Дети сияя гурьбой пронеслись,
Их школа маяк — свет, дающий во тьме.
Кто я и кем приходилось быть мне?
Память и вспышки терзают меня.
Бледный румянец короткого дня.
Время есть школа, где свет не гасим.
Время — то пламя, в котором горим.