Говорить о любви я не мастак.
Ты меня извини, если что не так.
Говорить о любви я не мастак.
Ты меня извини, если что не так.
Маленький домик, русская печка,
Пол деревянный, лавка и свечка,
И ребятишек в доме орава,
Вот оно счастье, правда, Забава.
Человек я простой, и скажу, не таясь,
Что такой красоты не видал отродясь.
И теперь дня прожить без тебя мне невмочь!
Это ж надо — влюбился... В царскую дочь!
— Я люблю тебя, Изабелла, — говорю я. – Люблю гораздо сильнее, чем думал. – Моя любовь как ветер: вот он поднялся, и думаешь, что это всего-навсего легкий ветерок, а сердце вдруг сгибается под ним, словно ива в бурю. Я люблю тебя, сердце моего сердца, единственный островок тишины среди общей сумятицы; я люблю тебя за то, что ты чувствуешь, когда цветку нужна влага и когда время устает, словно набегавшийся за день охотничий пес; я люблю тебя, и любовь льется из меня, точно из распахнутых ворот, где таился неведомый сад, я еще не совсем ее понимаю и дивлюсь на нее, и мне чуть-чуть стыдно моих торжественных слов, но они помимо моей воли с громом вырываются наружу и отдаются гулким эхом; кто-то говорит из меня, кого я не знаю, может быть, это третьесортный автор мелодрамы или мое сердце, уже не ведающее страха.
Знаешь, чем потрясающе ваше поколение? Вашей одержимостью катарсисом. Это так самовлюбленно... Я даже назвала бы это «катарсисизмом», когда почему-то, признавшись в чем-то публично, ты автоматически получаешь прощение.
Сегодня я заглянул в пятнадцать пар глаз, но пока не загляну в твои, мой день не начнётся.
— Сэм, ты любишь меня?
— А как ты думаешь?
— Ты этого не говоришь.
— О чем ты?! Я всегда это говорю!
— Ты говоришь «Я тоже». Это другое.
— Для многих «Я люблю тебя» — дежурная фраза.
— Иногда это нужно слышать. Мне нужно.
Всё ужасно. Войны, терроризм, резня...
Этот мир идёт к концу, но надеждою живя,
Что бы ни произошло, снова повторяю.
День и ночью, вновь и вновь:
Я люблю тебя.
Если любишь, надо сказать об этом сразу, и громко-громко, иначе этот момент пройдет...