Мы, русские, не любим свое, родное. У нас у всех есть какое-то глубоко обидное свойство стыдиться своей «одежды» (в широком смысле этого слова), мы всегда стремимся скинуть ее и напялить на себя хотя «поношенный», но обязательно чужой пиджачок.
Русский человек умеет беречь копеечку. Но еще лучше умеет транжирить деньжата, если они у него стали «бешеными».
Ведут нас ко Христу дороги узкие,
Мы знаем смерть, гонения и плен.
Мы — русские, мы — русские, мы — русские,
Мы все равно поднимемся с колен.
Мы — русские, мы — русские, мы — русские,
Мы все равно поднимемся с колен.
Я ***ать как ору с модников, у которых *** нет, кроме шмота. Самое ***нное, это когда они пытаются ***ываться у меня в комментариях. ***ать, ты же из себя ничего не представляешь, ***ь. В жизни-то ты ***ло ***анное, тебя даже никто не отлижит. Ты писькоёб ***анный, бля, тебя знать никто не знает, ты *** себя не представляешь, говнорыл. ***, что на тебе надето, главное, чтобы было тут что-нибудь было [ум] и вот тут что-нибудь было [сердечность]. А вот как ты выглядишь — полная ***ня. Чмо.
Мысль моя, — пожалуй основная или одна из основных для «всего Розанова», — состоит в том, что Россия и русские призваны выразить вечность и высшесть «частного начала» в человеке и человечестве, что они не по судьбе, а по идеалу и желанию останутся вечным «удельным княжеством» Божиим на земле, вечным «уездом» в политической системе царств, вечно «на вторых ролях» в духовном мире, философии, сознавая, чувствуя и исповедуя, что «Высшее» — Богу, у Бога, что там «Бог сидит» и заглядывать сюда человеку не только не должно, но и опасно, грешно, страшно.
Бог — велик. А мы — маленькие. И пусть это будет (останется вечно).
Не знаю, как у других, а у нас, у русских, принято прощаться долго и всерьез. Уходит ли человек на войну, отправляется ли в кругосветное путешествие, едет ли в соседний город в несколькодневную командировку или, наоборот, в деревню к родственникам, его провожают долго и обстоятельно. Поэт сказал: «…и каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг». Именно так мы и делаем. Созываем гостей, пьем, произносим тосты за отъезжающих, за остающихся. Перед выходом из дома принято на минутку присесть и помолчать. А потом на вокзале, на пристани или в аэропорту мы долго целуемся, плачем, произносим глупые напутствия и машем руками. У нас в доме было принято, что, когда кто-нибудь уезжал, мать не подметала полы до тех пор, пока от уехавшего не приходила телеграмма о благополучном прибытии на место. Может, кто-то считает это дикостью, но мне весь этот ритуал, замешенный на вековых традициях и привычках, нравится и кажется исполненным высокого смысла. Потому что мы никогда не знаем, какое из наших прощаний окажется последним. «…И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг».
Бюстгальтер — еще одно капитальное устройство, поддерживаемое посредством черных бретелек столь же искусно и ловко, что и висячий мост с помощью подвесных канатов.
Вот он Рейган к себе их манил
Завлекал золотыми объятьями
Но Бог этого не попустил
Потому что с китайцами братья мы
Породнились мы плотью и мифами
Породнил нас родимый шамбал
Потому что с китайцами – скифы мы
А вы – ***и и злой интеграл
— Да успокойся, нас никто не узнает. Не, а чего? Мы ментовскую форму наденем и всё.
— Не ментовскую! А форму сотрудников внутренних дел. И она у нас одна.
Когда сойдутся немцы или англичане, то говорят о ценах на шерсть, об урожае, о своих личных делах; но почему-то когда сходимся мы, русские, то говорим только о женщинах и высоких материях. Но главное — о женщинах.
Мода не просто вопрос одежды. Мода витает в воздухе, ее приносит ветер. Каждый предчувствует ее, дышит ею. Она и в небе, и на дороге.
Cлайд с цитатой