Да не обоссался я! Мне фляжку прострелили!
— Ты же знаешь, зачем в машине заднее сидение?
— Да, я был на нем зачат.
Да не обоссался я! Мне фляжку прострелили!
Элла повернулась к очагу, где над тем, что матушка Ветровоск обычно называла огоньком оптимиста[два полена плюс надежда], висел закопченный чайник.
— Да ладно, хочешь сказать, что тебе тут не одиноко? В заднице мира?
— Нет. Я не очень люблю людей — предпочитаю фасоль. Видел длинную фасоль? Она взошла. И ещё банджо. Вот мои друзья: фасоль и банджо. И ещё я трахаю сварщицу — надо иметь хобби.
— Я легко замочил его.
— Но зачем ты оставил пистолет?
— Тебе это покажется глупостью, но это был мой любимый.
— Надеюсь, ты не расскажешь другим пушкам, что у тебя есть любимчик.
Я знал одного бармена, который говорил любой посетительнице, на которую западал: «У меня язык 25 см, и я могу дышать через уши!»
— Постой-ка, постой-ка, Черчилль. Русские были нашими союзниками. А теперь, говоришь, у нас война с ними?
— Это холодная война.
— Холодная? А летом они в отпуск уходят?
— Выпьем, Миша, где же кружки?
— Налить вам водки?
— Ну конечно, и не хватало ищь бы селёдки. Но знаешь что, друг мой родной, тебя я вижу под луной. Тебя я вижу без одежды, оставьте бабоньки надежды.