— Вот ведь таракашка.
— Почему ты отпустил его? Людям можно умирать, а жукам, получается, нельзя?
— Люди, жуки... Какая разница? Все мы одинакого живые.
— Я еще не встречала человека, который бы так говорил. Ты странный...
— Вот ведь таракашка.
— Почему ты отпустил его? Людям можно умирать, а жукам, получается, нельзя?
— Люди, жуки... Какая разница? Все мы одинакого живые.
— Я еще не встречала человека, который бы так говорил. Ты странный...
Если человек — это вершина революции, то, по идее, человек должен быть самым сильным? Но нет! Посмотрите, как мы боимся насекомых, а это самые маленькие существа. Ты можешь проиграть пауку. Ты зайдёшь в комнату, увидишь паука и воскликнешь: «Срать, мы уходим, это его комната!»
— Похоже, ты знаток бабочек.
— Мы их изучаем в медицинской школе. Насекомые, животные, люди. Ты даже не представляешь, сколько у нас общего.
— Да?
— Ты знала, что жуки целуются?
— Нет.
— Точно...
— Как?
— Жук трется усиками о жучиху.
— А что делает жучиха?
— Если он трется как надо, они начинают строить планы на будущее, например, на вечер. Да... медицина — удивительный предмет.
Гордость моя была уязвлена: двадцать четыре часа я провел рядом с Томом, я его слушал, я с ним говорил и все это время был уверен, что мы с ним совершенно разные люди. А теперь мы стали похожи друг на друга, как близнецы, и только потому, что нам предстояло вместе подохнуть.
Свободный человек ни о чем так мало не думает, как о смерти, и мудрость его состоит в размышлении о жизни, а не о смерти.
Чем это так отвратительно внутреннее наше устройство? Разве не одной оно природы, с глянцевой юной кожей?… Что же бесчеловечного в уподоблении нашего тела розе, которая одинаково прекрасна как снаружи, так и изнутри? Представляете, если бы люди могли вывернуть свои тела и души наизнанку – грациозно, словно переворачивая лепесток розы, – и подставить их сиянию солнца и дыханию майского ветерка.
2 процента людей — думает, 3 процента — думает, что они думают, а 95 процентов людей лучше умрут, чем будут думать.