— Простите?! Дети, займите свои места! Вы опоздали! Вы знаете правила — как только прозвенит звонок, начинается урок.
— О простите, простите! У него мозгов-то нет! Он ничему научиться не сможет!
— Простите?! Дети, займите свои места! Вы опоздали! Вы знаете правила — как только прозвенит звонок, начинается урок.
— О простите, простите! У него мозгов-то нет! Он ничему научиться не сможет!
— Грэг, будь как твой брат. Всегда делай то, что велено. Будь жалким слабаком, желающим, чтобы другие принимали решение за него.
— Эй! Что? Я не слабак.
— Погоди, Вирт, я сейчас объясню!
— Ну, давай.
— Видишь, Грэг?! Вообще ни капли силы воли.
— Хмм!
— Вот таким тебе надо быть!
— Но… звучит это как-то не очень весело.
— Мир — очень печальное место, Грэг. В жизни мало чего веселого!
— Мне немного стыдно за то, что я столько лет подавлял себя...
— О чем ты говоришь?
— Я говорю про маму.
— Так дело в твоей маме?
— Я должен, Сол. Я должен ей признаться.
— О Боже! Не надо! Ты ничего не должен этому ирландскому Волан-де-Морту!
Подпоручик попал служить в унылый городишко с тяжёлой и скучной судьбой. Существование его было однообразно, как забор, и серо, как солдатское сукно.
Повесьте меня вот на этом гвозде вверх ногами — разве женщина умеет любить кого-нибудь, кроме болонок?...
На одном ленинградском заводе произошел такой случай. Старый рабочий написал директору письмо. Взял лист наждачной бумаги и на оборотной стороне вывел:
«Когда мне наконец предоставят отдельное жильё?»
Удивленный директор вызвал рабочего: «Что это за фокус с наждаком?»
Рабочий ответил: «Обыкновенный лист ты бы использовал в сортире. А так ещё подумаешь малость…»
И рабочему, представьте себе, дали комнату. А директор впоследствии не расставался с этим письмом. В Смольном его демонстрировал на партийной конференции…
Для меня легче, если черви будут есть моё тело, чем если профессора станут грызть мою философию.