Искренность уходит с детством.
Не спеша, год за годом, плавно
Превращается в «давно» моё «недавно».
Искренность уходит с детством.
These are the wonders of the younger.
Why we just leave it all behind
And I wonder
How we can all go back
Right now.
И плавало в тумане будущее, в котором ему не хотелось быть никем: как в детстве, когда его спрашивали: — Кем-ты-станешь-когда-вырастешь? — и он отвечал: — Никем. Так оно, по-видимому, и случится. Немецко-говорящее Никто. Правда, хорошо немецко-говорящее. Даже, пожалуй, очень хорошо немецко-говорящее. Но ведь было бы с кем говорить!
Что это за детство, если память о нём тает быстрее, чем дымок сигареты LM над засохшей тиной берегов Луары?
А ещё.. Ещё я знаю, как выглядит искренность, которой нигде больше не осталось. Мы словно огромное умирающее дерево, что колышется на ветру, засыпая под шёпот безмирия, но всё ещё пьющее кровь планеты, наполняя её болью.
Умирать и давать имена — вот, может быть, то немногое, что люди умеют делать по-настоящему искренне.
В детстве один день иногда представляется целой жизнью. Это уже потом, с возрастом, человеческий век в семь-восемь десятков лет покажется ничтожно, смехотворно малым…
Вот бы снова стать маленьким мальчиком, чтобы рисовать всё, что с нами должно случиться.
Я бы рисовал, и ничего плохого с нами бы уже не могло приключиться...