Нет слов грустней, чем «был», «была», «было». Кроме них ничего в мире. И отчаяние временно, и само время лишь в прошедшем.
По-моему, это логично, что люди, столько водя себя и других за нос при помощи слов, наделяют молчание мудростью.
Нет слов грустней, чем «был», «была», «было». Кроме них ничего в мире. И отчаяние временно, и само время лишь в прошедшем.
По-моему, это логично, что люди, столько водя себя и других за нос при помощи слов, наделяют молчание мудростью.
Ибо победить не дано человеку... Даже и сразиться не дано. Дано лишь осознать на поле брани безрассудство своё и отчаянье; победа же — иллюзия философов и дураков.
Нелегко осознать, что любовь ли, горесть — лишь бумажки, боны, наобум приобретенные, и срок им истечет — хочешь не хочешь, — и их аннулируют без всякого предупреждения, заменят тебя другим каким-нибудь наличным выпуском божьего займа.
Так трудно кричать, чтобы тебя услышали, когда весь мир, похоже, затыкает уши, а то, что ты говоришь, – невероятно и попросту немыслимо.
Однажды вечером будущее становится прошлым.
И тогда оглядывается назад — на свою юность.
— Простите... Я немного увлечен... Но быть осмеянным?
— Но в чём?
— В моей любви.
— Но кем же?
— Вами. Ведь я же не слова... я то, что за словами... Всё то, чем дышится... бросаю наобум... Куда-то в сумрак... в ночь...
Я пытаюсь ограничить собственные мысли и слова. Откуда берутся слова? Возможно, люди говорят без остановки как золотоискатели, чтобы найти истину. Вместо того, чтобы промывать золото на берегу реки, они промывают свои мысли. Они уничтожают все слова, не имеющие смысла, чтобы найти лишь одно. Только одно. Самое золотое. И вот, уже молчание.
Она удивлялась временами, почему слова: Но он ведь умрет — значили так мало для них, а слова: Но он не государственный служащий — значили так мало для нее, и почему это так трудно было объяснить.