Ничего на земле нет длиннее, чем жизнь после нас.
Только пепел знает, что значит сгореть дотла.
Ничего на земле нет длиннее, чем жизнь после нас.
Литература в конечном счете есть хроника того, как накапливаются неприятности и как человек противостоит им.
Ищи, ищи неславного венка,
затем, что мы становимся любыми,
все менее заносчивы пока
и потому все более любимы.
Между прочим, недавно кто-то высказал довольно остроумную догадку, почему Горький так назвал свой знаменитый роман – «Мать»: сначала-то он хотел назвать его «Еб твою мать!», а уж потом сократил…
Вы знаете, сны, как сказал один мой в некотором роде знакомый, — это в общем как... «облака, проплывающие в ночном окне»...
Пустуют ресторации. Дымят
ихтиозавры грязные на рейде,
и прелых лавров слышен аромат.
«Налить вам этой мерзости?» «Налейте».
Политика есть ни что иное, как чистейшая геометрия, объединенная с законом джунглей.
... В том конце коридора
дребезжал телефон, с трудом оживая после
недавно кончившейся войны.
Ты та же, какой была.
От судьбы, от жилья
после тебя — зола,
тусклые уголья,
холод, рассвет, снежок,
пляска замерзших розг.
И как сплошной ожог —
не удержавший мозг.
Вот я стою в распахнутом пальто,
и мир течёт в глаза сквозь решето,
сквозь решето непониманья.