Нужно всё записывать. Нельзя скрыть следы, если не помнишь, где их оставил.
— Но это эксплуатация! Трест големов этого не потерпит!
— Вы не понимаете, мы работаем добровольно.
— Добровольно!? Это худшая форма эксплуатации!
Нужно всё записывать. Нельзя скрыть следы, если не помнишь, где их оставил.
— Но это эксплуатация! Трест големов этого не потерпит!
— Вы не понимаете, мы работаем добровольно.
— Добровольно!? Это худшая форма эксплуатации!
— Доброе утро, сэр, меня зовут Трупер. Сегодня — я ваш палач, сэр. Не волнуйтесь, сэр, я повесил сотни людей, так что вскоре мы с вами расстанемся.
— Это меня и беспокоит.
— Мне немного стыдно за то, что я столько лет подавлял себя...
— О чем ты говоришь?
— Я говорю про маму.
— Так дело в твоей маме?
— Я должен, Сол. Я должен ей признаться.
— О Боже! Не надо! Ты ничего не должен этому ирландскому Волан-де-Морту!
На одном ленинградском заводе произошел такой случай. Старый рабочий написал директору письмо. Взял лист наждачной бумаги и на оборотной стороне вывел:
«Когда мне наконец предоставят отдельное жильё?»
Удивленный директор вызвал рабочего: «Что это за фокус с наждаком?»
Рабочий ответил: «Обыкновенный лист ты бы использовал в сортире. А так ещё подумаешь малость…»
И рабочему, представьте себе, дали комнату. А директор впоследствии не расставался с этим письмом. В Смольном его демонстрировал на партийной конференции…
— Фиксирую впереди нас остатки мощной энергии. Я думаю, это ловушка.
— Эй, да что может случиться?
— Что такое, людишки? Нервы сдают? Я вас жду.
— Куда он всё время убегает? Мы его чем-то обидели?
— Паразиты! Сколько вас надо уничтожить, чтобы вы знали своё место?
Унтер-офицерша налгала вам, будто бы я её высек; она врёт, ей-богу, врёт. Она сама себя высекла.
Из всех костей святого Дионисия, которые мы видели в Европе, в случае необходимости можно было бы собрать его скелет в двух экземплярах.