Слепы все твои друзья,
Лишь небесным жить нельзя,
Грезы прежние — пошли все прахом,
Да, увы, все — прахом!
Послушай меня: у Райана осталось немного времени. И ему страшно. Он боится не смерти, а разочаровать тебя. Поверь, любой шанс на то, чтобы сейчас ему стало спокойнее, будет зависеть от того, что ты ему скажешь. Иди туда и будь его отцом. Не бойцом, не тренером. Сейчас Райану нужен его папа.
– Мой отец меня ненавидит! Потому что я трус!
– А ты трус?
– Нет!
– Значит, твой отец неправ.
– Хотя я очень испугался, когда в тоннель хлынула вода.
– Я бы на твоём месте облысел от страха. Покажи мне хоть одно живое существо, которое было бы радо очутиться в западне во время наводнения!
– Отец не испугался.
– Он не испугался, потому что это было не первое и даже не десятое наводнение в его жизни.
Бывает, что человек боится, ничего не сделав, чувствует себя побеждённым не потому, что рисковал, а потому, что отказался от риска.
Мне одиноко холодно и страшно,
стою на крыше храма в высоте,
когда-то подвигом отважным
я сотворила жизнь по доброте.
А что теперь? На крыше изваяньем,
пример для подражания людей,
ах если б знали муки и страданья,
не повторяли б по незнанию идей.
Не для того жила душа огнями,
и бурями сражалась в сотне битв,
чтоб в мраморные камни превращали,
на пьедестал воздвигнув для молитв.
Вот я стою... Мне холодно и страшно...
окутан камень тщетностью и мглой,
напрасные поступки... Все не важно...
Вы не молитесь мне... Молитесь вы со мной...
За радости любовных ощущений
Однажды острой болью заплатив,
Мы так боимся новых увлечений,
Что носим на душе презерватив.
Я знаю, что когда я возьму его за руку, он улыбнется мне. Это будет искренней, мягкой улыбкой, полной благодарности... Мы растворимся, вознесемся к небесам, мы станем Богами. Мы принесем порядок в этот мир. Всё порочное — всё, что нечестно, уничижающе, неприятно — будет очищено. Мы станем белоснежными. Мы станем счастливыми....
Я отвергаю его руку.
Вроде бы я пытался жить правильно, даже праведно, то есть хотел всего себя чему-то там отдать, конечно же, все человечество осчастливить! Столько всего хотел — и не смог. Отсюда и мое уныние, оно как духовное поражение. Уныние меня убивает. Уничтожает. Я не верю в будущее. Вместо веры — страх. И вся эта моральная разруха, когда совершенно парализована воля, происходит без всяких трагедий. Я же все имею. И я, и моя семья. Но во мне пустота. Пустой человек. Когда у человека нет идеи — он чувствует свою бесполезность, ненужность, хоть это странно, как будто мало получить жизнь, чувстовать, мыслить, а нужно еще все это использовать с какой-то целью...
Крики продолжаются. Это не люди, люди не могут так страшно кричать.
Кат говорит:
— Раненые лошади.
Я еще никогда не слыхал, чтобы лошади кричали, и мне что-то не верится. Это стонет сам многострадальный мир, в этих стонах слышатся все муки живой плоти, жгучая, ужасающая боль. Мы побледнели. Детеринг встает во весь рост:
— Изверги, живодеры! Да пристрелите же их!
... Мы смутно видим темный клубок — группу санитаров с носилками и еще какие-то черные большие движущиеся комья. Это раненые лошади. Но не все. Некоторые носятся еще дальше впереди, валятся на землю и снова мчатся галопом. У одной разорвано брюхо, из него длинным жгутом свисают кишки. Лошадь запутывается в них и падает, но снова встает на ноги. Солдат бежит к лошади и приканчивает ее выстрелом. Медленно, покорно она опускается на землю. Мы отнимаем ладони от ушей. Крик умолк. Лишь один протяжный замирающий вздох еще дрожит в воздухе. Потом он снова подходит к нам. Он говорит взволнованно, его голос звучит почти торжественно:
— Самая величайшая подлость — это гнать на войну животных, вот что я вам скажу!
— Ненавижу Джоуи Морито!
— В чём дело? Он же твой друг.
— Нет! Он пожаловался маме, что Райан отобрал у него коньки.
— Это правда?
— Да.
— Тогда не понимаю.
— Райана отправят в колонию. И мне крышка.
— Что?
— Райана исключат из команды. Только он может защитить меня.
— Нет! Тебе не нужна защита.
— А если у меня будет травма, как у тебя? Райан сказал, что тебя толкнули и сломали ключицу...
— Переломов особых не было.
— ... в четырёх местах!
— Подумаешь!..
— Райан сказал, что в команде тебя называли Эрикой.
— Он так сказал? Да, по нему колония плачет.
Cлайд с цитатой