Не молчите в этой рыхлой тишине,
Я погибну...
Не молчите...
Не молчите в этой рыхлой тишине,
Я погибну...
Не молчите...
Мимо россыпи поселений, себя называющих «Наши»,
Мимо гонки за миражами, мимо лидеров и отставших,
Мимо грохота всех свобод, мимо слепящих вспышек.
Курсом на тишину, в ней возможно хоть что-то услышать.
Тишина обрушилась на него со стен и с мебели; ударила его всей своей жуткой мощью, как будто нагнетаемая гигантским двигателем, вырабатывающим тишину. Она поднималась вверх от серой ковровой дорожки, закрывавшей — от стены до стены — весь пол. Тишина высвобождалась также из поломанных, полностью или частично, кухонных агрегатов, скончавшихся задолго до появления Изидора в квартире. Она вытекала наружу из бесполезных настенных светильников жилой комнаты и смешивалась с пустотой и бессловесными потоками самой себя, которые опускались с потолка, покрытого черными мушиными пятнышками. Короче говоря, тишина появлялась отовсюду, как будто являлась основной и единственной составляющей всех материальных предметов.
Удивительно хороша лунная ночь в пустыне! Испытываешь непередаваемое чувство душевного спокойствия и умиротворения. Абсолютно не ощущаешь никакой тревоги или страха. Это вам не в ночном лесу, где вдруг неожиданно сучок треснет, или зашумит ветер в ветвях деревьев. В пустыне ночью звуков мало, по большей части — тишина, которую нарушают только трели цикад. Конечно, насладиться настоящей тишиной можно лишь в том случае, если отойти от буровой на приличное расстояние, чтобы не слышать рокота дизеля. Звезды в пустыне очень большие, мохнатые и висят так низко, что кажется, если найти достаточно высокий бархан и хорошенько подпрыгнуть, то можно вполне звезду достать... Вот такие мысли навевает ночь в пустыне.
Эти сутки-промежутки для меня же невозможны,
Ради шутки поцелуй меня в висок, но осторожно.
Во мне теперь очень тихо и пусто — как в доме, когда все ушли и лежишь один, больной, и так ясно слышишь отчетливое металлическое постукивание мыслей.