Дети не играют, а учатся. Они все учатся, учатся и никогда не начнут жить.
— Скажи, почему нас не любят?
— Э, Ассоль, разве они умеют любить? Надо уметь любить, а этого-то они не могут.
— Как это — уметь?
Дети не играют, а учатся. Они все учатся, учатся и никогда не начнут жить.
— Скажи, почему нас не любят?
— Э, Ассоль, разве они умеют любить? Надо уметь любить, а этого-то они не могут.
— Как это — уметь?
Одиночество вдвоём, случалось, безмерно тяготило её, но в ней образовалась уже та складка внутренней робости, та страдальческая морщинка, с которой не внести и не получить оживления. Над ней посмеивались, говоря: «Она – тронутая», «не в себе»; она привыкла и к этой боли; девушке случалось даже переносить оскорбления, после чего её грудь ныла, как от удара.
... нам трудно так уйти в сказку, ей было бы не менее трудно выйти из ее власти и обаяния.
Если тебе что-то дорого, ты обязан передать это дальше, чтобы ребенок по достоинству оценил твою жемчужину.
— Ему действительно нужен репетитор?
— Он все-таки мой сын.
— Да, это аргумент. Но это же, наверное, дорого?
— Триста долларов за два занятия со студентом университета.
— Что?! Да за триста долларов я сам его буду учить!
— А я за двести.
— Дайте мне сотню, и я сам буду учиться!