Пошёл я на Красную площадь,
Дедок предо мною возник.
«Ты — лошадь! — он крикнул, — Ты — лошадь!»
Молчи, сумасшедший старик!
Пошёл я на Красную площадь.
Мне крикнули трое в упор:
«Ты — лошадь! Ты — лошадь! Ты — лошадь!»
Да это же сущий террор!
Когда я на Красную площадь
Ступил на десятке седьмом
И все закричали: «Ты — лошадь!»
Я молча пошёл за седлом.
Я рассматривала людей, проходивших внизу. У каждого из них своя история, и она — часть еще чьей-нибудь истории. Насколько я поняла, люди не были отдельными, не походили на острова. Как можно быть островом, если история твоей жизни настолько тесно примыкает к другим жизням?
Человек чувствует, как тщетны доступные ему удовольствия, но не понимает, как суетны чаемые.
Одиночество духа гораздо страшнее одиночества тела, которое можно насытить каким-то эрзацем, тогда как душа признает только подлинник.
Чем это так отвратительно внутреннее наше устройство? Разве не одной оно природы, с глянцевой юной кожей?… Что же бесчеловечного в уподоблении нашего тела розе, которая одинаково прекрасна как снаружи, так и изнутри? Представляете, если бы люди могли вывернуть свои тела и души наизнанку – грациозно, словно переворачивая лепесток розы, – и подставить их сиянию солнца и дыханию майского ветерка.
Люди не бывают либо плохими, либо благородными... Они вроде фирменного салата — вкусное и невкусное, плохое и хорошее нарублено и перемешано, так что получается неразбериха и раздоры.
Cлайд с цитатой