— Ну да, да. Это ваше классическое мужское. Она залезла ко мне в телефон, она нарушила мою свободу. И это почему-то важнее, чем твоя переписка с какой-то шалавой!!!
— Это важнее!!!
— Это для тебя важнее! А мне пофиг! Я залезу тебе куда угодно: в телефон, в кошелёк, в жопу, если я буду думать, что ты мне изменил!
— Аська, я прям чувствую, что он мне изменил!
— Даш, это бабское. Максимум, что мы чувствуем, что нам жмут туфли, а всё остальное мы додумываем.
— Ей скучно! Любовника она себе завела. Тварина!
— У неё нет любовника.
— Да знаю я, что нет... пока... Но будет. Это же ваша природа бабская — потаскушная. Чуть что, скучно стало — надо перед кем-нибудь ноги раздвинуть. Ну не умеете вы по-другому развлекаться.
— С Юрой тебе нужно использовать тактику моего Кирилла: просто ни о чём не спрашивать.
— И это что, помогает?
— Это убивает...
Они изменяют нам... Изменяют, пока мы ходим по магазинам, покупаем порошок, чистящее средство для унитаза, еду... Они изменяют нам... Они изменяют нам, пока мы выходим на парковку, тащим на себе миллион пакетов, садимся в машину... Они изменяют нам, пока мы едем домой, пока мы глохнем на наших старых машинах... Они изменяют нам, даже если мы никогда не глохнем. Они изменяют нам, пока мы работаем, пока мы отдыхаем, пока мы едим, ходим, разговариваем, молчим, стареем... Они изменяют нам постоянно. Проще сказать, когда они нам не изменяют. И если вы думаете, что застав его с другой в постели, вы спросите: «Почему? Чем она лучше меня?» Ну или: «Как ты мог? Вы ошибаетесь!» Единственное, что вы спросите в этот момент: «Опять?!»
— Какого хрена ты сюда припёрлась?
— Я припёрлась, чтобы дать ей право выбора. Чтобы она сама сказала, хочет она с тобой лететь или нет, хочет она с тобой жить или нет.
— Она хочет.
— Ты этого не знаешь. Это вы с её мамой так решили. Она может быть только сейчас начала догадываться, что не хочет.
— ... Да даже если так, тебе-то какая разница?
— Я стояла на Ленинградке, мне было холодно и хреново. Кто-то наверху решил, что я хочу быть проституткой, я этого не хотела. Мимо проезжала Даша, она дала мне шанс. Понятно?
— Красиво... Мощно... Образно. Молодец! Только Даша не стоит на Ленинградке.
— Какая разница, она живёт на Ленинградке.
Мы лежим с ним в постели, он меня обнимает и говорит: «Даш, ты богатая, счастливая, замужняя женщина. Чего тебе не хватает?» А я думаю: «Может, мне прямо сейчас в окно выброситься?»
— Ты же просто проститутка!
— Да, я проститутка. А ты живёшь с мужиком за его деньги, которого даже не любишь. Ты не проститутка?!
— Ты догадываешься, зачем я приехала? — спросила она, подняв на него глаза. Она была все так же красива, и этого по-прежнему нельзя было не заметить.
— Нет, не догадываюсь, — сказал он.
Это была правда. Всю свою жизнь с нею он почти никогда не мог догадаться, что ей придет в голову в следующую минуту.
— Я пришла просить, чтобы ты снял с меня грех и отпустил меня, — не дождавшись ответа, сказала она. — Я должна выйти замуж за Евгения Алексеевича.
Сказала «пришла», а не «приехала», — наверное, заранее обдумала. Грешницы не приезжают, а приходят. Он еще раз посмотрел на неё, на её изящно и грустно изогнувшееся на стуле знакомое тело, и удержался от грубости, не сказал: «Ну что ж, раз должна — так и выходи!» Промолчал. В конце концов, при чем тут она? Во всем виновата не она, а вот это её тело, которое он целых пятнадцать лет любил рассудку вопреки. «И не мог оторваться от него, не мог отлипнуть», — с презрением к собственной слабости подумал он о себе. Она смотрела на него, а он молчал. Ей казалось, что он злится или, как она мысленно привыкла выражаться, «закусывает удила», он, наоборот, смягчился, удивленный мыслью о собственной вине. Раньше раздраженно привык считать её виноватой в том, что в нужном ему теле жила ненужная ему душа, равнодушная к тому, чем он жил и что делал, занятая только собой, да и собой-то — по-глупому.
Лоренцо, я знаю, что тебе нужно уходить, отдыхать от твоей ответственности. И ты можешь уходить, но ты должен возвращаться.
Cлайд с цитатой