— А ты хочешь детей?
— Нет. Думаю, мир не выдержит еще одно такое же чудовище.
Взрослые, как заметила Мария, чаще всего обсуждают погоду или гадают вслух: что же может произойти. Поэтому для настоящего разговора гораздо лучше подходят вещи. Или — животные. Иногда — деревья и растения. Порой то, что они говорят, утешает, порой — неприятно, но это, по крайней мере, настоящий разговор. Для душевных откровений она всегда выбирала только часы. А если так поболтать, годится почти всё.
У нее навернулись слезы, но не горькие — так обычно плачешь от грустной книги. Ей самой иногда хотелось умереть рано. В минуты крайнего негодования на родителей она лелеяла мысль о том, как они будут рыдать над трогательно-маленьким (но невероятно прекрасным) памятником на огромном кладбище и сожалеть о том, что были с ней так жестоки.
У меня четырехлетняя дочка, и она... замечательная. Конечно, я не объективен, но она просто красавица и умница. Она также очень хорошо относится к нам, родителям, и всегда нас слушается. Когда ей только-только исполнилось три, после долгих дискуссий мы с Сарой решили, что она достаточно взрослая для того, чтобы сказать ей, что она приемная. Что мама с папой очень хотели ребенка, что они услышали о приюте в Молдове.
Мы узнали про это место, район Иливини в восточной Молдове, которое на 60% состоит из трущоб. Мы рассказали ей о том, как мы приехали в этот бедный разрушенный район, нашли приют, работники которого, несмотря на все усилия, работали практически даром, а дети спали по три человека на кушетке, и им не хватало лекарств, а иногда даже и еды. как мы увидели и влюбились в нее, после чего решили взять ее к себе в относительно роскошный лондонский дом. Но зато теперь, как только она нашкодит, мы просто говорим ей: «Сделаешь так еще раз... трущобы». И она удивительно хорошо себя ведет.
Одна женщина из Австралии сказала мне: «Вот то, когда вы рассказывали, как пригрозили своей дочери отправить ее обратно в трущобы в случае плохого поведения — это же неправда, так?»
Я сказал: «Ну да, ребенку же нужны какие-то рамки...»
На что она сказала: «Ну тогда я вынуждена сказать, что я считаю это ужасным».
Я такой: «Считаешь это ужасным? Она вообще не приемная».
Одним моим детям нравится воровать, другие вообще не задумываются, хорошо это или плохо, а есть и такие, которые воруют противно своей воле, ибо понимают, что у них просто нет другого выбора. Но на моей памяти еще никто – никто, повторяю, – не был настолько охоч до воровства. Если Ламора будет валяться с располосованным горлом и лекарь попытается зашить рану, этот маленький поганец украдет у него иголку с ниткой и сдохнет, радостно хихикая. Он… слишком много крадет.
— Слишком много крадет, – задумчиво повторил Безглазый священник. – Уж чего-чего, а такой жалобы я никак не ожидал услышать от человека, который живет обучением детей воровству.
Из всех качеств поощрялось только чувство долга. По-моему, детям не следует даже знать этих слов, они отвратительны. Пусть делают всё из любви.
Родители обманывают своих детей, чтобы скрыть от них вещи, к которым дети, по их мнению, еще не готовы. Так же точно и дети, подрастая, скрывают от своих родителей то, что считают недоступным родительскому пониманию.
Когда ребенок был ребенком, это было время вопросов. Почему я — это я, и почему я — не ты? Почему я здесь, почему не там? Когда началось время и когда кончается пространство? Может быть, наша жизнь под солнцем — это только лишь сон? Может быть, то, что я вижу, слышу, чувствую, это только мираж вора в этом мире? Существует ли на самом деле зло, и есть ли по настоящему злые люди? Как получается, что до того, как я стал тем, кто я есть, меня не было, и что однажды я перестану быть тем, кто я есть?
Смешно смотреть на дикарей, что охотились в масках,
Но где-то в будущем дети детей смотрят на нас так.
Признательность — это долг, который дети не очень охотно принимают по наследству от родителей.
Cлайд с цитатой