Если я её поцелую, то это будет конец моей жизни...
поцелуи
Поцелуй был такой глубины и силы,
что мертвых пронзал во мраке могилы.
Поцелуй возвратился, горяч и глубок,
и губы живых лихорадил и влек.
Поцелуй был слишком велик для губ,
он чувствовал это, вонзаясь вглубь,
Тот поцелуй, который привык
выкапывать мертвых и сеять живых.
Нет, Надя не смутилась. А вот Кеша покраснел и опустил глаза.
— Надя, я боюсь, у нас очень мало времени, — сказал я. — Может быть, всего несколько часов. Кеша должен сказать своё первое пророчество. Он знает как. Но у него не получается.
Мне кажется, что ты можешь ему как-то помочь.
— Может, мне его поцеловать? — невинным голосом спросила Надя. — Для воодушевления? В мультиках всегда помогает!
Вот ведь маленькая... маленькая... нет, не ведьма, конечно. Но что-то от ведьмы в ней есть. Как в любой женщине.
Тебя когда-нибудь целовали поэты? Вдоль по выгибающемуся меридиану живота, уже беременному новыми стихами. Изучая на вкус траектории бедра, зажигая каждым прикосновением внутреннее небо, пробивающееся наружу вместе с хриплым дыханием. Тебя целовали поэты? У них горячие губы и ледяные глаза. Они звонят в три часа ночи, чтобы предсказать новый рассвет. Они учат любить дороги, на которых легкое бессистемное счастье — такой же естественный атрибут, как гитара на плече и беспечная полуулыбка песен, пулей попадающая в живые сердца. Они шатаются дорогами слов, не касаясь земли, и умеют видеть в людях птиц. Они идут над траншеями, которые мы сами роем себе, чтобы устаканить привычный ритм — дом, работа, учеба, завтрак, ужин, беспредельная скука и надуманный смысл, не оправдывающий себя. Просто они свободны даже в тюрьмах, а мы — в тюрьмах даже на свободе. В непобедимых застенках собственных тупиковых судеб, неумело нарисованных на изнанке закрытых век в то время, когда снаружи беснуется жизнь и стремительно падают звезды. Они — сценаристы нового мира, они — центр циклона. А еще они целуют. Знаешь, как? Сметая шелуху повседневности, собирая на губах эссенцию бытия, безумный концентрат сущего, зачеркивая все лишнее и обнажая самое главное. И жизнь становится одним мгновением, но в это мгновение свершится все. Так тебя когда-нибудь целовали поэты? Нет? Ну что же... Приходи, поцелую.
— Почему ты такой грустный?
— Потому что ждал этого четыреста лет, а это даже не по-настоящему.
Oh, but if I had the stars from the darkest night
And the diamonds from the deepest ocean,
I'd forsake them all for your sweet kiss
For that's all I'm wishing to be owning.
Мы неописуемо набрались выпивкой и наркотиками, фальшивили и даже были м-м-м, слезливыми. Мне понадобилось приблизительно пятнадцать минут, чтобы сменить струну на гитаре, в то время как люди забрасывали меня вопросами и назвали меня пьяным Робином Зандером (вокалист «Cheap trick»?)
После концерта я выбежал наружу, и меня вырвало, потом я вернулся, чтобы найти Игги Попа, и я подарил ему мокрый поцелуй с привкусом тошноты и крепко обнял. Он очень доброжелательный, крутой, отличный и интересный человек. Это был, наверное, самый лестный момент в моей жизни.
Прерви сей горький поцелуй, прерви,
Пока душа из уст не излетела!
Простимся: без разлуки нет любви,
Дня светлого — без черного предела.
Не бойся сделать шаг, ступив на край;
Нет смерти проще, чем сказать: «Прощай!»
«Прощай», — шепчу и медлю, как убийца,
Но если все в душе твоей мертво,
Пусть слово гибельное возвратится
И умертвит злодея твоего.
Ответь же мне: «Прощай!»
Твоим ответом
Убит я дважды — в лоб и рикошетом.
- « первая
- ‹ предыдущая
- …
- 2
- 3
- 4
- 5
- 6
- 7
- 8
- 9
- 10
- …
- следующая ›
- последняя »