Марина Ивановна Цветаева

Тень трамваев, как прежде, бежит по стене,

Шум оркестра внизу осторожней и глуше...

— «Пусть сольются без слов наши души!»

Ты взволнованно шепчешь — не мне!

Как это случилось? О, друг, как это случается?! Я рванулась, другой ответил, я услышала большие слова, проще которых нет, и которые я, может быть, в первый раз за жизнь слышу. «Связь?» Не знаю. Я и ветром в ветвях связана. От руки — до губ — и где же предел? И есть ли предел? Земные дороги коротки. Что из этого выйдет — не знаю. Знаю: большая боль. Иду на страдание.

Ангелы не голубые, а огненные. Крылья — не лёгкость, а тяжесть (сила).

Я глупая, а ты умён,

Живой, а я остолбенелая.

О вопль женщин всех времен:

«Мой милый, что тебе я сделала?!

Само — что дерево трясти! —

В срок яблоко спадает спелое...

— За все, за все меня прости,

Мой милый, — что тебе я сделала!»

Дети — это отдых, миг покоя краткий,

Богу у кроватки трепетный обет,

Дети — это мира нежные загадки,

И в самих загадках кроется ответ!

— Вы любите своё детство?

— Не очень. Я вообще каждый свой день люблю больше предыдущего… Не знаю, когда это кончится… Этим, должно быть, и объясняется моя молодость.

Вся жизнь делится на три периода: предчувствие любви, действие любви и воспоминания о любви.

В теле — как в крайней

Ссылке. — Зачах!

В теле — как в тайне,

В висках — как в тисках

Маски железной.

Когда я пишу лёжа, в рубашке, приставив тетрадь к приподнятым коленям, я неизбежно чувствую себя Некрасовым на смертном одре.

Две возможности биографии человека: по снам, которые он видит сам, и по снам, которые о нем видят другие.