Марина Ивановна Цветаева

Он очаровательно рассказывает мне о том, как он меня не любит. И я — внимательно — одобряя — слушаю.

Танго! — Сколько судеб оно свело и развело!

Что такое исповедь? Хвалиться своими пороками! Кто мог бы говорить о своих муках без упоения, то есть счастья?!

От меня не бегают — бегут.

За мной не бегают — ко мне прибегают.

Что мы можем сказать о Боге? Ничего. Что мы можем сказать Богу? Всё.

Перестала ли я Вас любить? Нет. Вы не изменились и не изменилась я. Изменилось одно: моя болевая сосредоточенность на Вас. Вы не перестали существовать для меня, я перестала существовать в Вас. Мой час с Вами кончен, остается моя вечность с Вами.

И спал...

Сквозь скважины, говорят,

Вода просачивается. В ряд

Лежат, не жалуются, а ждут

Незнаемого. (Меня — сожгут).

Баюкай же — но прошу, будь друг:

Не буквами, а каютой рук:

Уютами...

Вы меня никогда не любили. Если любовь разложить на все ее составные элементы — все налицо; нежность, любопытство, жалость, восторг и т. д. Если всё это сложить вместе — может и выйдет любовь.

— Но это никогда не слагалось вместе.

С большою нежностью — потому,

Что скоро уйду от всех —

Я всё раздумываю, кому

Достанется волчий мех,

Кому — разнеживающий плед

И тонкая трость с борзой,

Кому — серебряный мой браслет,

Осыпанный бирюзой...

И все — записки, и все — цветы,

Которых хранить — невмочь...

Последняя рифма моя — и ты,

Последняя моя ночь!

Поэт не может воспевать государство — какое бы ни было — ибо он — явление стихийное, государство же — всякое — обуздание стихий.

Такова уже природа нашей породы, что мы больше отзываемся на горящий, чем на строящийся дом.