Так он жил в литературе, всем известный и никому не ведомый. Он жил, как ледокол, застрявший в океане ваты.
Книги — это бумажные тигры с картонными зубами, это усталые хищники, которые вот-вот попадут на обед другим зверям.
Так он жил в литературе, всем известный и никому не ведомый. Он жил, как ледокол, застрявший в океане ваты.
Книги — это бумажные тигры с картонными зубами, это усталые хищники, которые вот-вот попадут на обед другим зверям.
Его стихи раздражали литературное начальство тем, что не были ни советскими, ни антисоветскими.
Один из ускользающих и одновременно точных признаков гения – это ощущение: неужели он в самом деле жил? Ближайший пример – Осип Мандельштам. Неужели он был? По этой же причине гений редко при жизни признается гением. Мешает, что он живой. Даже если отбросить невежество и зависть, остается глубинный, хотя и неосознанный аргумент: живой, а поет райские песни. Что, он там был, что ли? Откуда он их знает? Значит, песни только кажутся райскими. После смерти легче признать: как бы отчасти оттуда поет.
Этот человек свою трагедию пережил с таким деликатным мужеством, что никто не заметил этого мужества. Все решили, что он холодный человек.
Рассматривая стопку книг, которые никто до него не открывал и которые ещё пахли типографской краской, он ощущал себя пиратом из приключенческого романа, заворожено глядящим на вырытый клад.