— Мне всё время кажется, что я не в то время родилась...
— А я — не в том пространстве.
— Я уезжаю.
— Далеко?
— Я совсем уезжаю.
— Подожди, Ира! Ира! Ну что ты творишь? Что ты творишь? Подожди, Ира. Ведь я же тебя люблю! Ты мне нужна, Ира! Ты мне нужна!
— Тебе? Почему вы все всегда думаете только о себе?
— А он надолго?
— Не думаю. Это ливень. Он долго не продержится.
— А если он никогда не кончится?
— Так не бывает. Никогда еще не было… Впрочем, однажды дождь лил сорок дней. Был такой случай…
— Когда?
— Давненько… Да, это было неплохое мероприятие. Все затопило водой, все, к чертовой матери. Весь мир. Спаслась только одна семейка… Разве ты никогда об этом не слышала?
— О чем?
— О потопе.
— Ах, об этом. Да, я знаю: Ноев ковчег, гора Арарат и что там еще?
— Все. Потоп, ковчег и Арарат. Все для того, чтобы начинать сначала. Ты знаешь, мне это подходит. Пусть льет сорок дней. Я не против.
Я не могу... не могу дышать, не могу спать не могу двигаться. Как будто кругом стены: куда ни пойдешь — бамс! Стена. Чего ни захочешь — бамс! Опять стена.
Бывает нежность яростной, как войны,
И тихой, как биение сердец,
И словно гул заупокойной…
И как цепочкой заплетенный локон,
Чтобы донашивал вдовец
Часы с брелоком.
После Гоголя, Некрасова и Щедрина совершенно невозможен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к разрушению России. Да, если вы станете, захлёбываясь в восторге, цитировать на каждом шагу гнусные типы и прибауточки Щедрина и ругать каждого служащего человека на Руси, в родине, — да и всей ей предрекать провал и проклятие на каждом месте и в каждом часе, то вас тогда назовут «идеалистом-писателем», который пишет «кровью сердца и соком нервов»... Что делать в этом бедламе, как не... скрестив руки — смотреть и ждать.
Cлайд с цитатой