Я так боюсь не успеть,
Хотя бы что-то успеть.
Я так боюсь не успеть,
Хотя бы что-то успеть.
Я хочу, чтобы во рту оставался честный вкус сигарет.
Мне очень дорог твой взгляд, мне крайне важен твой цвет.
Замороженными пальцами в отсутствии горячей воды...
Заторможенными мыслями в отсутствии, конечно, тебя...
Разочарованные фильмом, очарованные небом глаза...
Я не смогу объяснить, но возвращаюсь назад.
Проводи меня, останется не больше, но и не меньше, чем звук,
А звук — все то же что нить, но я по-прежнему друг.
Однажды время мимоходом отличный мне дало совет
(Ведь время, если поразмыслить, умней, чем весь ученый свет)
«О Рудаки, – оно сказало, – не зарься на чужое счастье.
Твоя судьба не из завидных, но и такой у многих нет».
У нас мало времени — на дворе XXI век, и нам в этом веке нужно многое наверстывать, многому учиться. Перестать переживать о прошлых неудачах, не бояться ставить дерзкие цели — и достигать их.
Когда-то, давным-давно, всё это было новым, — говорит он, в точности повторяя жест Драго. — Всё в мире было когда-то новым. Даже я был новым. В час, когда я родился, я был самым новым из всего, что имелось на Земле. Потом за меня принялось время. Так же, как оно примется за тебя. Время тебя съест, Драго. В один прекрасный день ты будешь сидеть в своём прелестном доме со своей прелестной новой женой, и твой сын повернётся к вам двоим и скажет: «Почему вы такие старомодные?»
Время летит так быстро. Сейчас я согласна с Эйнштейном. Время течёт быстрее или медленнее в зависимости от восприятия. Теория относительности такая романтичная. И такая грустная.
Он опаздывал потому, что ему страшно нравился двадцатый век. Он был намного лучше века семнадцатого, и неизмеримо лучше четырнадцатого. Чем хорошо Время, любил говорить Кроули, так это тем, что оно медленно, но неуклонно уносит его все дальше и дальше от четырнадцатого века, самого наискучнейшего столетия во всей истории Божьего, извините за выражение, мира.