Валерия Сидельникова

Чувство нереальности. Полное отсутствие уверенности в себе и шаткое состояние нервной системы. Собственные глаза предательски высвобождают море из соленых слез, которое стекает по бледным щекам и продолжает свой путь дальше по шее, растворяясь на голубой ткани и расходясь мокрыми пятнами. Страх быть непонятой и потерять уважение окружающих становится фобией всей жизни. Хотя, точнее, расположение одного единственного человека, чье существование до сих пор кажется нереальным сном и исключительно плодом ее больного воображения. Оно ведь способно на это, она точно знала. Но нет, столь невероятная и необычная личность имела место в мире, который направил на нее оружие и не давал свободно вдохнуть. И, пряча мокрое от слез лицо в подушку, она пыталась скрыться от всего мира, но хотела существовать для человека, которому было искренне плевать на то, есть она или нет.

0.00

Другие цитаты по теме

Зачем же нам бежать?

Давай спрячемся под стойку,

И выхватывая шпагу,

Приглашаешь свою жизнь.

На дуэль с самим собой,

С самим собой.

Порой я с головой погружаюсь в мир воспоминаний, ласкающий меня колкими шипами хрупкой, иссохшей розы по чувствительным местам моей ноющей души. И я не могу остановить горьких слез потери, сдержать истошного внутреннего стона и пережить это состояние с достоинством, продолжая падать в бездну безумия и отчаяния с невероятной скоростью, без возможности остановить адскую воронку, затягивающую в прошлое так стремительно и бесповоротно.

Каждое его слово, ударяясь о высокие своды её души, разносилось эхом по ее сердцу. Он старательно подбирал слова, дабы не причинить ей боль снова, но каждый раз это было все труднее и труднее. Ведь даже его молчание приносило ей массу страданий. Он был потерян, разбит и безнадежно влюблен.

Мои личные дела оставались все так же плохи и беспросветны, что и раньше.

Можно сказать, они были такими с дня рождения. С одной лишь разницей — теперь я мог время от времени выпивать, хотя и не столько, сколько хотелось бы.

Выпивка помогала мне хотя бы на время избавиться от чувства вечной растерянности и абсолютной ненужности.

Все, к чему бы я ни прикасался, казалось мне пошлым и пустым.

Боль эхом отразилась от хрустального свода прекрасного замка, стены затрещали от резкого импульса, вырвавшегося из ее раненой груди, но глаза оставались холодными, наполненными тихой грустью и поздним озарением. Апатия навалилась на плечи, она, не в силах выдержать этого груза, упала посреди разрушенного, наполненного светом зала. Находясь под чарами безумного безразличия и совсем потеряв способность здраво мыслить, она направляет свой светлый взор на открывшееся над головой прозрачно-голубое ночное небо. Капли слез, ранее пролитых в этом священном месте, наблюдают за ней сверху, обрамленные ярким звездным светом, кружат в масштабном танце меланхолии, так и норовя сорваться вниз, коснуться ее щек, пробежать по светлому подбородку и вновь вернуться на небосвод. Желание продолжать начатое, бороться за собственный мир тают на глазах, словно снежинка в руках, как и желание жить. Так, сжавшись в комочек посреди огромного, светлого и холодного мира, она с немой печалью в глазах отдалась черной, страшной апатии, пожравшей ее нежную израненную душу.

Апатия к будням.

То чувство, как будто с температурой в кровати:

скорее хочется вскрыться, нежели что-то менять.

И в каждом сне возвращаешься в лето,

сжимая конверты счастливых билетов.

Я мертвый человек. Я просыпаюсь утром, и мне нестерпимо хочется одного – спать. Я одеваюсь в черное: ношу траур по себе. Траур по человеку, которым не стал.

Голова-маятник качнулась из стороны в сторону, зациклившись на одном движении. Красивые продолговатые пальцы сдавили край простыни. Стройная фигура содрогнулась в лихорадочном вдохе, светлые, наполненные слезами глаза широко распахнулись. Тень прошлого медленно растворялась в утреннем свете, постепенно наполняющем просторную комнату. Кошмар, только что пережитый ею, все еще тянул костлявые пальцы к изящной тонкой шее, не думая расставаться со столь сладкой добычей. Страшный темный мир, неизвестный ей доселе, тот мир, в глубине собственного сознания, который поглотил ее с головой, не желая отпускать в реальность, казался единственным истинным. Судорога пробежала по коже, изводя болью и нагоняя еще больший страх, словно попытка вернуть сознание во мрачный сон, охвативший каждую клеточку ее тела. Нежно лаская прозрачную ткань, свет зари залил комнату, отогнав мрак, поселившийся в душе за ночь, и очищая разум и чувства. Но она знала. Знала, что страшный сон вернется вновь следующей ночью.

Он видит во мне только жалкого самоубийцу, которому не удалось умереть, значит, он видит во мне кретина, не ведающего стыда, я в его глазах — живой труп, умирающий от позора, призрак-идиот?!

Я боялась ложиться спать, как заключённый боится спускаться в камеру пыток. Рядом со спящим Дэвидом, таким прекрасным и недоступным, меня затягивал водоворот панического страха одиночества. В моём воображении рисовались мельчайшие подробности собственного самоубийства. Каждая клеточка тела причиняла боль. Я казалась себе примитивным пружинным механизмом, который поместили под гораздо большее давление, чем он способен выдержать, и который вот-вот взорвётся, уничтожив всё вокруг. Я представляла, как руки и ноги отскакивают прочь от тела, чтобы быть подальше от вулкана безрадостности, в который я превратилась.