Один поцелуй,
Долгий,
И мы расстались.
На улице в полночь
Отсвет далекого зарева.
Один поцелуй,
Долгий,
И мы расстались.
На улице в полночь
Отсвет далекого зарева.
Её поцелуи застывали на моём теле, словно снежинки на заледеневшем окне. Почему-то становилось холодно. Сейчас я понял. Прощальные поцелуи теряют теплоту. В них остывшая нежность расставания…
В последнюю ночь она смотрела на меня не так, как обычно. Во взгляде отчуждение. Отчуждение наперекор любви. Она понимала, что ей пора, но всячески оттягивала час ухода. Борьба души и разума. Разум победил. Ушла. Сейчас я понял. Во взгляде перед разлукой нет тоски. В нём безмолвный протест. Протест против себя самой. Чувства проигрывают разуму. Чаще всего…
И нам уже не плакать на перронах
До поцелуя зная: всё пройдёт.
И не глядеть сквозь слёзы вслед вагонам,
Они увозят тех, кто в нас живёт.
Уж полночь близится, а бармена всё нет-нет, да и дёрнут по какой-то ерунде. То им водки, то опять водки, то ещё водки.
— Думаю, нам не надо больше встречаться.
— Почему?
— Что-то ушло.
— В каком смысле? Что-то ушло из меня? Внутренне или внешне?
— Я не знаю, что ушло.
— Может, у меня маленький рост?
— Дело не в том, что ты коротышка, и не в том, что ты некрасивый, и не в том, что у тебя плохие зубы.
— Тогда что? С чем это связано? Тебе со мной весело или нет?
— Дело не в этом, с тобой не смешно, но это не важно. Я не могу сформулировать. Что-то ушло.
— Но я люблю тебя, и ты меня.
— Нет, дело не в том, что я тебя не люблю.
— Так ты меня любишь?
— Нет.
— Так значит, дело в этом?
— Нет, просто что-то ушло. Мне нужен лидер. Меня волнуют насущные политические проблемы. Я хочу работать с пигмеями в Африке, хочу работать с прокажёнными в Лаброзолии.
— Прекрасно, прекрасно. Я люблю проказу, если ты этого хочешь.. Я люблю все страшные кожные болезни..
— Ты инфантилен... видимо, я во всем виновата. Мне нечего тебе дать.
— Тогда принимай, а я дам.
— Я не готова принять.
— Тогда давай, а я приму. Вообще-то, я могу только принимать, если мне дают.
— Я не могу.
— Давай примем друг друга!..
— Я не могу. Я принимаю, но не могу ни дать, ни принять то, что я должна принять.
— Я бы дал, если приняла.
— Не знаю, чем тебе помочь. Нет.
— Мы оба примем и оба дадим.
— Я не могу получать и давать. Ничего не выйдет. Прости, прощай.
— Не волнуйся за меня, детка. Я как кошка, всегда падаю на лапы.
Ты успокой меня, Скажи, что это шутка,
Что ты по-прежнему, По-старому моя!
Не покидай меня! Мне бесконечно жутко,
Мне так мучительно, Так страшно без тебя!..
Но ты уйдешь, холодной и далекой,
Укутав сердце в шелк и шиншилла.
Не презирай меня! Не будь такой жестокой!
Пусть мне покажется, Что ты еще моя!..
Но скажи: “останься”, и я бы с тобой осталась...
Хорошо, что тебе это в голову не придёт.
Моя любовь была,
Как утренняя луна,
Но мы расстались.
Теперь я всё сильнее
Ненавижу свет зари.
— Помнишь, что случилось год назад? Мы начали говорить о любви друг к другу, о принципах верности, бог знает о чем еще, и в конце концов ты решила от меня уйти. Помнишь? Ты забралась в седло, и если бы бочка с пивом не забродила в неурочный час, мы могли бы теперь и не жить вместе.
— Мне всегда казалось, что то пиво имеет специфический привкус.
— Бабы — это дурь, — сказал он тогда, имея в виду не расстройство рассудка, а именно содержимое шприца. — Иногда случается, что ты плотно на них подсаживаешься, а потом тебя лишают зелья. Тогда у мужика начинается ломка. Он мечется, пытается соскочить, забивая депресняк тем, что под руку попадет, — метадон, шмаль, колеса, водяра. Кайфа никакого, лишь бы не ломало. И колбасит его до тех пор, пока не вернётся его привычная дурь, либо пока он не подсядет на другую.