Он сам признал, что не в своей тарелке,
Но почему, не хочет говорить.
Выпытыванию не поддается,
Едва заходит о здоровье речь,
Он ускользает с хитростью безумца.
Он сам признал, что не в своей тарелке,
Но почему, не хочет говорить.
Выпытыванию не поддается,
Едва заходит о здоровье речь,
Он ускользает с хитростью безумца.
Леди Кинсли шла дальше, ничего не замечая. Она чувствовала, что ритм ее шагов совпадал со страстной пульсацией в крови, сомнамбулическое упрямство было ей защитой. Все ворота были раскрыты, печати со всех тайн сорваны. Все было просто и хорошо; и на все вопросы был один ответ. Он был по ту сторону слов и не мог затеряться среди других понятий. Надо было идти к нему, чтобы он обнаружился.
Самый верный способ сохранить тайну — это заставить людей поверить, что они знают ответ... В этом случаи люди не станут задавать вопросов.
Не поняв вопрос, не давай ответ. Узнав ответ, уточни вопрос. Воистину, ждёт нас Допрос.
Ты не можешь сказать на своем языке «Не доставайте меня вашими вопросами!». Это звучит грубо и невоспитанно. Но стоит лишь сказать то же самое на непонятном языке в оболочке привычного произношения, и все сразу становится в рамки приличия. «Мотивируясь доминнантной девиантной аберрацией данной аффирмации, наиболее корректную резолюцию конвергирует абстиненция.» — В переводе на обычный язык, эта фраза не означает ровным счетом... ничего.
Я отвечу на твои вопросы — если, конечно, у меня не будет достаточно веской причины для того, чтобы промолчать. Если я не смогу ответить, прошу меня простить: я промолчу, потому что ложь недопустима.