Во всём его виде читалось одно — чувство вины. Оно, как физическая сила, как что-то липкое, было повсюду.
Нужно издать такой закон, по которому всем запрещается быть счастливыми, когда ты несчастен, — особенно твоим лучшим друзьям.
Во всём его виде читалось одно — чувство вины. Оно, как физическая сила, как что-то липкое, было повсюду.
Нужно издать такой закон, по которому всем запрещается быть счастливыми, когда ты несчастен, — особенно твоим лучшим друзьям.
Теперь она знала, что за темнотой, страхом и глубинами всегда есть свет. Всегда есть солнце, воздух, простор и свобода, к которым нужно стремиться. Выход есть из любой ситуации, поэтому не нужно ничего бояться.
Самый сильный страх — это то, что никогда нельзя знать, что на уме у другого человека.
Никто не говорил ей эту простую истину – не всех должны любить. Это было так просто, как дурацкие кривые на уроке математики. Существовала большая счастливая середина, куда относились безмятежные парочки и семьи, обедающие и смеющиеся за большим столом. А на заостренных концах находились неправильные люди – чудаки, придурки и ничтожества, как она.
Ебля и чувство вины неразлучны, как фиш-энд-чипс. Чувство вины и хорошая ***ля. У нас в Шотландии вина бывает католическая и кальвинистская. Может, поэтому экстази стало здесь так популярно.
Я начала размышлять о времени, о том, как оно движется, утекает, вечно катится вперед, секунды сливаются в минуты, минуты в дни, дни в годы, стремясь к единственной цели, — поток, вечно несущийся в одном направлении. И мы бежим и плывем вместе с ним, поспешая что есть сил. Я имею в виду вот что: возможно, вам некуда торопиться. Возможно, вы проживете еще день. Возможно, еще тысячу дней, или три тысячи, или десять, столько дней, что в них можно купаться, валяться, пропускать сквозь пальцы, как монеты. Столько дней, что можно тратить их впустую. Но для некоторых из нас завтрашний день не наступит. И на самом деле заранее никогда не знаешь.