Во всяком случае, для меня две недельки отчуждённости и одиночества — это как раз то, что нужно. И чтобы не было ничего такого, что я обязан делать, а было бы только то, что мне хочется делать. Сигарета, которую я закурю, потому что мне хочется, а не потому, что мне суют под нос пачку. И которую я не закурю, если мне не хочется, именно потому, что мне не хочется, а вовсе не потому, что мадам Зельц не выносит табачного дыма...
Полиция, как и медицина, — наставительно произнес я, ощущая огромную неловкость, — не признает таких понятий, как «стыдно».
Просто удивительно, как быстро проходят волны восторга. Грызть себя, уязвлять себя, нудить и зудеть можно часами и сутками, а восторг приходит — и тут же уходит, и ничего от него не остается, кроме неловкости, мокрой спины и дрожащих от миновавшего возбуждения мышц.
Тут мне пришло в голову, что пора наконец выяснить, парень это или девушка, и я раскинул сеть.
— Значит, вы были в буфетной? — спросил я вкрадчиво.
— Да. А что? Полиция не разрешает?
— Полиция хочет знать, что вы там делали.
— И научный мир тоже, — добавил Симонэ. Кажется, та же мысль пришла в голову и ему.
— Кофе пить полиция разрешает? — осведомилось чадо.
— Да, — ответил я. — А ещё что вы там делали?
Вот сейчас... Сейчас она... оно скажет: «Я закусывал» или «закусывала». Не может же оно сказать: «Я закусывало»...
— А ничего, — хладнокровно сказало чадо. — Кофе и пирожки с кремом. Вот и все мои занятия в буфетной.
— Сладкое перед обедом вредно, — с упрёком сказал Симонэ. Он был явно разочарован. Я тоже.
Быть одиночкой – значит быть неуязвимым – тебе не сделают больно, никогда не причинят страдания, потому что ты никого не любишь.
Ты не испытываешь страха, потому что бояться тебе не за кого.
Абсолютное одиночество – это абсолютная свобода. А быть свободным – это прекрасно, не так ли?
Но иногда… иногда возникают такие моменты, когда накатывает беспросветная тоска, и тяжесть в груди, и хочется плакать, но ты не можешь этого, потому что не умеешь…
И пустота… серая, гадкая пустота у тебя на душе. И кажется, что ничего нет, ты один, и никто не поможет, не даст руку, потому что ты никому не нужен.
Абсолютное одиночество – это абсолютная ненужность. А быть ненужным – это так грустно, не так ли?
Ожесточила ли тебя людская тупость,
Иль повседневная сует их кутерьма,
Их сердца старческая скупость,
Или ребячество их гордого ума: -
Вся эта современность злая,
Вся эта бестолочь живая,
Весь этот сонм тиранов и льстецов.
Но, друг, мы и в глуши не перестанем злиться
И к злой толпе воротимся опять.
Не говори мне, что природа — мать:
Она детей не любит одиноких,
Ожесточенных, так же как жестоких,
Природа не умеет утешать.
И ничего не сделает природа
С таким отшельником, которому нужна
Для счастия законная свобода,
А для свободы — вольная страна.
Одиночество всегда представляется с негативной точки зрения. Это не всегда так. На самом деле, у меня была проблема с тем, что вокруг находилось слишком много людей. Хотелось роскоши – побыть наедине с собой. Я говорю сейчас не о том «одиночестве», когда тебя покидают, или у тебя нет контакта с окружающими, это совсем другие вещи. Когда-то я уже затрагивал эти темы в песнях, но сейчас речь не об этом. Речь о том, что одиночество – это также шанс.
«Но не хотите же вы остаться там навсегда!» — воскликнул я, холодея от страшного предчувствия. «Пуркуа па?» — ответствовал он мне по-французски. Мне до сих пор так и не удалось выяснить, что это означало...
— Это означало «почему бы и нет», — заметил я.
Хозяин горестно покивал.
— Я так и думал...
Cлайд с цитатой