Тёплый угол и брюхо сыто -
Чё те надо ещё, народ?
Но душа ещё не убита
И проснётся — придёт черёд.
Тёплый угол и брюхо сыто -
Чё те надо ещё, народ?
Но душа ещё не убита
И проснётся — придёт черёд.
То, что не подслушаешь в душе народной, то, что не угадано в сердце народа, — никогда не может быть долгоценным.
По нраву мне такой народ,
Что лихо пляшет и поёт,
Что не расчетлив наперед
В своём радушье,
Народ, в котором ум живет
И простодушие.
По нраву мне такой народ,
Что лихо пляшет и поёт,
Что не расчетлив наперед
В своём радушье,
Народ, в котором ум живет
И простодушие.
Душа молчит. В холодном небе
Всё те же звезды ей горят.
Кругом о злате иль о хлебе
Народы шумные кричат...
А ты?
Входя в дома любые —
И в серые
И в голубые,
Всходя на лестницы крутые,
В квартиры, светом залитые,
Прислушиваясь к звону клавиш
И на вопрос даря ответ,
Скажи:
Какой ты след оставишь?
След,
Чтобы вытерли паркет
И посмотрели косо вслед,
Или
Незримый прочный след
В чужой душе на много лет?
Женщине нужен срок – девять месяцев, чтобы родилась новая жизнь. И человеческой душе нужен определенный срок, определенные болезни и испытания для того, чтобы родилось понимание воли Божией, осознание ее.
Во мне живут рыбы. Они смотрят из меня в окно мира своими пустыми глазами, поблескивая холодной чешуей в свете случайных звезд. Они молча умирают в нагревающейся смеси души и так же молча рождаются вновь. Пугливые мальки сомнений, хищная змеевидная любовь, наэлектризованная страстями, прожорливые акулы ярости и разноцветные ядовитые рыбки улыбок. Они размножаются, пожирают друг друга, прячутся от суеты под камнями памяти и перебирая прозрачными плавниками меня изнутри, молча плывут в неизбежность. Во мне живут рыбы. А я курю и смотрю, как в мое окно льется небо. Я смотрю в него пустыми глазами рыбы, я перебираю его прозрачными пальцами, я вдыхаю воду, я плыву в...
Душа наша приходит в ужас при виде предметов, которые сама же преувеличила и очернила; верните им их настоящие размеры и цвета, и она их даже не заметит.