И разговор шёл о сущих пустяках, и разговор шёл о самом главном.
Ты даже представить себе не можешь, как с течением времени возрастает чёрный список самообвинений.
И разговор шёл о сущих пустяках, и разговор шёл о самом главном.
Ты даже представить себе не можешь, как с течением времени возрастает чёрный список самообвинений.
В тот день, когда мы поймём, что уже ничего доброго или полезного не сумеем дать миру, вот было бы хорошо, чтоб нам хватило отваги просто уйти из жизни...
У каждого случаются минуты слабости, хорошо еще, что мы способны лить слезы, порой это просто спасение, иногда, если не поплачешь, умереть можно.
— Ну хорошо, будь по-твоему, слушай — потому что мужчина, которым я ещё покуда остаюсь, любит женщину, которой ты была, есть и будешь.
— Однако признание в любви из тебя клещами пришлось вытягивать.
— В моём возрасте боишься быть смешным.
— Ты не был смешон.
— ... месть, если она справедлива, это человеческое чувство, если у жертвы нет права покарать палача, то, значит, и справедливости нет.
— И человечности тоже...
... вздумай мы предварять каждое наше деяние размышлением о последствиях оного, вначале неизбежных, затем вероятных, затем возможных, затем предполагаемых, то, право слово, не сдвинулись бы с того места, на котором застигла нас первоначальная мысль. Добрые и злые плоды наших поступков и слов будут распределяться, надо полагать, более или менее поровну, с соблюдением известного равновесия, на все дни, отпущенные нам в будущем, включая даже и те, что, кроясь в неразличимой дымке времён, освободятся от нашего присутствия, мы же, в свою очередь, — от возможности похвалить себя или осудить, причем иные утверждают, что это вот оно самое и есть — бессмертие, о котором идет столько разговоров.