— Вы давно здесь сидите, гражданочка?
— Нет, я недавно. А вот сколько вам «сидеть» придётся — я не знаю.
— Вы давно здесь сидите, гражданочка?
— Нет, я недавно. А вот сколько вам «сидеть» придётся — я не знаю.
— Во-первых, ты считаешь, что наше государство такое глупое...
— Но-но-но! Я там этого не писала!
— Я тебе сейчас прочту курс экономики, чтобы ты не бегала и не смешила прокурора! И прокурор твой, и все, кто всерьёз занимается экономикой, прекрасно знают, что воруют! Больше того, какой-то процент... кажется, пятнадцать процентов государственного бюджета отводится специально под воровство.
Нет, и главное, суетимся, суетимся, суетимся... И ведь сказано: «Не суетись!» А мы суетимся.
— Мне немного стыдно за то, что я столько лет подавлял себя...
— О чем ты говоришь?
— Я говорю про маму.
— Так дело в твоей маме?
— Я должен, Сол. Я должен ей признаться.
— О Боже! Не надо! Ты ничего не должен этому ирландскому Волан-де-Морту!
— ... Знакомится в баре с жертвой или в ресторане, напаивает её до бессознательного состояния, а утром жертва себя обнаруживает совсем в другом конце города, на остановке или просто на земле... И без всего!
— Голыми, что ли?
— Умерь свою фантазию, Краснов, до необходимого предела!
Развод!
Прощай, вялый секс раз в год!
Развод!
Никаких больше трезвых суббот!
Ты называла меня: «Жалкий, никчемный урод!»
Теперь наслаждайся свободой, ведь скоро развод.
Он Алексей, но... Николаич
Он Николаич, но не Лев,
Он граф, но, честь и стыд презрев,
На псарне стал Подлай Подлаич.
На одном ленинградском заводе произошел такой случай. Старый рабочий написал директору письмо. Взял лист наждачной бумаги и на оборотной стороне вывел:
«Когда мне наконец предоставят отдельное жильё?»
Удивленный директор вызвал рабочего: «Что это за фокус с наждаком?»
Рабочий ответил: «Обыкновенный лист ты бы использовал в сортире. А так ещё подумаешь малость…»
И рабочему, представьте себе, дали комнату. А директор впоследствии не расставался с этим письмом. В Смольном его демонстрировал на партийной конференции…