Алексей Ивакин

Бабушка Нина выбирала апельсин.

Очередь за ее спиной ворчала — почему так долго? Шевелись уже, старая! Карга, твою мать...

Босая очередь в туфельках за пару тысяч баксов...

А бабушка Нина выбирала апельсин.

Надо купить маленькое солнце...

Вот бы этот. Побольше, да по-оранжевее... Как солнышко. Да, как весеннее солнышко. Внучек будет рад. Он студент, ему витамины нужны.

Как бы денежек хватило...

Может быть этот? Подешевле?

Стерплю...

Ему нужнее...

Пасмурный какой день.

А у внучка какие глаза-то зеленые... В дедушку, да...

Она зажала апельсин в кулачок.

Вина бы красного... Стронций, говорят, выводит. Накопилась, стронцию-то в старых костях.

Нет. Не этот. Вот этот. На нем пятнышек меньше.

Сегодня внучек зайдет, надо его порадовать, надо.

Скорей бы помереть...

За минуту жизнь пролетела. За минуту...

Дорого как...

Ну и пусть. Внучек-то один.

Вот и поверь сама себе, что бабушкой стала...

А ведь когда-то была принцессой. Папиной и маминой принцессой.

Рублик в подкладке нашелся!

Теперь и на четвертиночку хлеба хватит!

Бабушка Нина покупала апельсин.

А за спиной ворчала очередь. Домой хотят.

Потерпите, хорошие мои, потерпите... Еще немножко потерпите...

Дома она села в древнее кресло. Взяла в морщинистую руку апельсин. Понюхала. Пахнет-то как! Ялтой пахнет... Солнышком.... Скоро внучек придет. Он всегда приходит в этот день. День пенсии, да... Апельсин скушает и домой уйдет.

Рука разжалась...

Солнышко покатилось по паркету...

А на стене висела картина Ренуара: «Красавица покупает апельсины»...

6.00

Другие цитаты по теме

Горе человека верующего, христианина, немного иное. Оно отличается от горя людей неверующих. Нет, у него тоже двоякое восприятие потери. Его печаль, с одной стороны, тоже сильна. А с другой — есть надежда на последующую встречу «на небесах», которая превращается для него в тот самый луч света, прорывающийся сквозь тьму страха и боли и постепенно, потихоньку приносящий успокоение. Глубокое сознание того, что умерший ушел из этого мира, но жив в другом, даёт силы жить ему самому.

Но у меня есть тайна. Вы можете построить стены до небес — я найду способ перелететь их. Вы можете пригвоздить меня к земле сотнями тысяч рук — я найду способ высвободиться. И нас там, на воле, много — больше, чем вы думаете. Людей, которые продолжают верить. Людей, которые отказываются спуститься на землю. Людей, которые живут и любят в мире, где нет стен. Людей, которые любят, даже если нет надежды, любят до ненависти, до смерти — и без страха.

Может это не очень смело не хотеть умирать, но я остаюсь приверженцем привычки, этой пагубной привычки жить. Мы живем даже без надежды, а если мне удастся найти надежду, тогда все, это лучшее, что я могу сделать.

— За границей были проблемы с крысами. Было так скверно, что мы сами ставили крысоловки в казармах. Доска вела к приманке, привязанной над ведром с водой. Крысы бежали по доске, падали в ведро и тонули. Безболезненно. Но если налить слишком много воды, они плавали часами, страдая, потому что у них была надеджа. Но у них не было ни шанса, как у всех нас по милости твоей системы.

— На надежде построено все наше общество.

— На ложной надежде. Я бы лучше жил в хаосе, чем в обществе, где у вас власть.

Почему не погасло солнце?

Почему не обрушились башни?

Почему не взорвалось небо?

Ведь человек умер!

Если не видишь разницы между смертью, показанной по ТВ, и своей собственной, ты никогда не поймёшь, как много грусти в этом мире.

По тысячам дорог моих желаний

мелькают тени.

Темные. Спешат

в Ничто. Зачем?

Чтоб разгадать загадку

существованья? Тащат за собой

оковы, кандалы, как воин — славу.

И улыбаются легко и тупо.

Но я — не тень.

А цепи должно рвать,

как подобает человеку.

Должно

не верить в чудо, стать самим собой

волной, несущей корабли надежд.

И пусть уходят тени,

торопясь

узнать у смерти,

что такое жизнь.

Смерть незрима для человеческого глаза, только поэтому человек способен надеяться.