— Это был сумрак. Ты иной.
— Иной? Я что, не такой как все?
— Теперь нет.
— А это хорошо или плохо?
— Это иначе.
— Это был сумрак. Ты иной.
— Иной? Я что, не такой как все?
— Теперь нет.
— А это хорошо или плохо?
— Это иначе.
— Ночной Дозор! Всем выйти из сумрака!
— На живца ловите, легавые!?
— Нет, на хлебушек...
— Теплая ещё.
— Свиная?
— У людей желудок устроен точь-в-точь, как у свиней. Знаете, им даже органы пересаживают от свиней.
— Кому «им»?
— Людям.
— Хочешь стать человеком? Ну так и веди себя по-человечески!
— А разве вы ведете себя по-людски? Он меня любил, а вы отдали меня ему, как пищу. А потом еще убили его — ты убил... Вы, Светлые, добрые — которые решили, что вправе хранить мир от Тьмы... Где вы были, когда пили мою кровь? Почему я теперь не могу это сделать, а?
— Потому что я не дам тебе это сделать.
Безумное чаепитие. Куда там Кэрроллу! Самые безумные чаепития творятся не в кроличьей норе, за столом с безумным шляпником, ореховой соней и мартовским зайцем. Маленькая кухня маленькой квартиры, утренний чай, долитый кипяточком, малиновое варенье из трёхлитровой банки — вот она, сцена, на которой непризнанные актеры играют настоящие безумные чаепития. Здесь, и только здесь, говорят слова, которые иначе не скажут никогда. Здесь жестом фокусника извлекают из темноты маленькие гнусные тайны, достают из буфета фамильные скелеты, находят в сахарнице пригоршню-другую цианистого калия. И никогда не найдется повода встать и уйти — потому что тебе вовремя подольют чая, предложат варенья, и пододвинут поближе открытую сахарницу...
— Вы можете выпить пива или вина в баре. Или водки. Водки? Что вы обычно пьёте по вечерам?
— Нет, водку не могу, я обещал своему медведю не пить без него...
Я думаю, что существо, у которого есть чувство юмора, не может быть совсем уж плохим...
— Ты ведь её любишь! Так не требуй и не жди ничего взамен. Это путь Света.
— Там, где начинается любовь, кончается свет и тьма.