Я привык считать, что в любом наслаждении есть привкус несчастья.
Малейшие признаки интеллекта в партнере заставляли меня перейти на язык рассудительности. Любовь — чувство обоюдное: тебе нужно от любимого, что ему от тебя.
Я привык считать, что в любом наслаждении есть привкус несчастья.
Малейшие признаки интеллекта в партнере заставляли меня перейти на язык рассудительности. Любовь — чувство обоюдное: тебе нужно от любимого, что ему от тебя.
Думаю, мы оба испытывали ощущение человека, не желающего пробуждаться от приятного сна, но уже пересекшего границу яви, – теперь чем усерднее будет он манить к себе сон, тем окончательней тот удалится. Я чувствовал, как острое беспокойство пробуждения смешивается с бесплодной сладостью уходящего сна и раковой опухолью разъедает наши души. Болезнь поразила одновременно нас обоих, словно действовала по заранее разработанному плану. Но первый симптом был неожиданным – нам стало весело.
В доме Сугико считалось само собой разумеющимся, что я буду вести себя как самый нормальный мальчишка. И я начинал играть роль «нормального мальчишки», к которой мое сердце вовсе не лежало. Примерно тогда я понял одну вещь: когда я являю окружающим свою подлинную суть, они почитают это лицедейством, когда же я разыгрываю перед ними спектакль, люди считают, что я веду себя естественно.
Если вообще существует наслаждение, и им можно пользоваться, живя, то жизнь уже счастье. Есть и несчастья, но само их существование доказывает, что счастье в целом преобладает; так, ежели в купе роз найдешь несколько шипов, стоит ли из-за этого отрицать существование сих прекрасных цветов?
Никакое сознание и никакое деяние не сравнится с наслаждением уплыть по волнам в неведомые дали.
Кто и за что возложил на нас, людей, непонятную обязанность разрушать все вокруг, постоянно изменять окружающий мир, доверяться мимолетным случайностям? Может быть, тяжкий этот долг и называется «реальной жизнью»?
Такова уж моя натура – я способен радоваться самым неожиданным вещам. В силу этой врожденной извращенности, я иногда совершаю поступки, которые всем (даже мне) кажутся мужественными, хоть на самом деле причиной им моя трусость. Очевидно, это – компенсация, утешительный приз, достающийся тем, кого не привлекает ни одна из обычных радостей жизни.
Вы без труда можете себе представить, какого рода чтение подбирает двадцатилетний юноша для восемнадцатилетней девушки. Мысль, что я поступаю точно так же, как самый обыкновенный молодой человек, доставила мне чрезвычайное удовольствие.