Время — оно не лечит,
А лишь приглушает звуки,
Лишь приглушает краски,
Глаза не слепит страстями,
Вносит свои поправки
Тоненькими кистями.
Время — оно не лечит,
А лишь приглушает звуки,
Лишь приглушает краски,
Глаза не слепит страстями,
Вносит свои поправки
Тоненькими кистями.
Страсть и боль уходят,
В иное открылась дверца,
И абсолютно голый
Я обнажаю сердце.
Теперь я могу дождаться,
Не для себя желая,
Любить — и не прикасаться,
Любить — даже не обладая.
Однажды время мимоходом отличный мне дало совет
(Ведь время, если поразмыслить, умней, чем весь ученый свет)
«О Рудаки, – оно сказало, – не зарься на чужое счастье.
Твоя судьба не из завидных, но и такой у многих нет».
Время ускоряется, но мы не замечаем этого, потому что ускоряемся вместе с ним. Пространство сжимается, но мы и этого не замечаем, потому что тоже сжимаемся.
Время не обманешь. Оно любит откалывать одну и ту же штуку: морочить, водить по кругу. Все повторяется с завидным постоянством.
Он опаздывал потому, что ему страшно нравился двадцатый век. Он был намного лучше века семнадцатого, и неизмеримо лучше четырнадцатого. Чем хорошо Время, любил говорить Кроули, так это тем, что оно медленно, но неуклонно уносит его все дальше и дальше от четырнадцатого века, самого наискучнейшего столетия во всей истории Божьего, извините за выражение, мира.
Беспокойся не беспокойся, свершится то, что велит судьба. Разве кто-то способен удержать неудержимое время – и не поранить руки о стрелки его часов?