казнь и палачи

Общественное здание прошлого держалось на трех опорах: священник, король, палач. Давно уже прозвучал голос: «Боги уходят!». Недавно другой голос провозгласил: «Короли уходят!». Пора, чтобы третий голос произнес: «Палач уходит!».

Палачи роднятся с палачами. Значит вырождаются? Возможно.

Но в конце концов лучше писать самые дикие нелепицы, чем отправить на виселицу хоть одного человека.

В доме повешенного не говорят о веревке. А в доме его палача?

Разверзлись с треском небеса

И с визгом ринулись оттуда,

Срубая головы церквям

И славя нового царя новоявленные иуды.

Тебя связали кумачом

И опустили на колени,

Сверкнул топор над палачом,

А приговор тебе прочел

Кровавый царь великий гений.

Палач обычно выступает в маске… законности.

— Куда теперь?

— Теперь они у меня попляшут.

— А потом?

— Кончится, как мы и думали.

— В руках палача?

— Да, и дай Бог, чтобы он не медлил.

Самое трудное для палача — повесить верёвку на гвоздь.

Раньше, мне кажется, человечество было спокойнее, потому что раньше проблему неконтролируемого гнева решали тем, что были публичные казни. Там просто шинковали человечка, мы колбасу в оливье потолще нарезаем, чем там. Люди всем городом приходили с детьми, смотрели и думали: «Ну и слава богу, ну и хорошо. И гневаться не надо...»

А там казни мощные были, конечно. Там если кого-то вешали, люди такие: «А чего это сегодня повешение? Вчера мужчину берёзами разорвали, а сегодня повесили. Палач уже не тот. Казнить палача!»

Ты — свой самый заклятый враг, и казнишь себя так жестоко, как я не могу и мечтать.