Я буду знать, что мы живы, пока бьются сердца.
Пока бьются сердца...
Я буду знать, что мы живы, пока бьются сердца.
Пока бьются сердца...
Знаешь, что восхищает меня в тебе больше всего? Твое сердце. Ты все еще даешь управлять ему собой. Редкое качество для нашего рода! Мы столь пресытились всем, что празднуем наш собственный цинизм.
Боишься, что когда нибудь будешь биться над именинным тортом, трагически полным свечек, и сожалеть, что время твое прошло, а ты так ничего и не пережило? Ни одной стоящей аритмии, ни одной романтической долговременной тахикардии или хотя бы мерцания предсердия? Этого ты боишься, Сердце? Или ты боишься, что если будешь биться ради одного единственного мужчины, у тебя возникнет чувство утраченных возможностей?
— Ты видел её грудь?!
— Только как врач. Послушал её сердце, а там: грег-хаус, грег-хаус, грег-хаус...
Нам ведь всегда говорят, что надо иметь доброе сердце, а потом запрещают следовать его велениям, когда это касается мужчины.
Я не знаю, ли изменится ваше сердце, но время меняет ваше восприятие мира. И вы просто надеетесь, что это даст вам больше сочувствия и всего прочего.
Нет ничего лучшего, чем язык и сердце, когда они праведны, и нет ничего худшего, чем язык и сердце, когда они испорчены.