Валерий Александрович Кувакин

Каждый человек в большей или меньшей степени человечен. Можно даже утверждать, что в среднем в людях больше человечности, доброты, чем бесчеловечности, жестокости. Если бы было иначе, то, раз возникнув, род Homo Sapiens постепенно дичал, неизбежно деградировал и со временем прекратил бы свое существование. То есть люди либо перебили друг друга, либо вернулись в животное состояние, в котором самосохранение рода обеспечивалось бы на уровне инстинктов. В действительности мы видим, что, несмотря на войны, составляющие позор человечества, на катастрофы, на все трудности экономического, социального и другого характера, продолжительность жизни растет, ее качество и комфорт повышаются, люди учатся преодолевать голод и бедность, болезни и социальную несправедливость; во все большем числе стран признаются и защищаются права человека и его свободы.

Другие цитаты по теме

Хорошо бы где-нибудь отыскать людей, подумал он. Для начала просто людей – чистых, выбритых, внимательных, гостеприимных. Не надо полета высоких мыслей, не надо сверкающих талантов, не надо потрясающих целей и самоотрицания Не нужно еще, чтобы они были принципиальными сторонниками или противниками чего-нибудь. Не нужно, чтобы они были принципиальными противниками пьянства, лишь бы сами не были пьяницами. Не нужно, чтобы они были принципиальными сторонниками правды-матки, лишь бы не врали и не говорили гадостей ни в глаза, ни за глаза. И чтобы они не требовали от человека полного соответствия каким-нибудь идеалам, а принимали и понимали бы его таким, какой он есть… Боже мой, неужели я хочу так много?

От слова «человек» образовано два прилагательных – «человечный» и «человекообразный».

— Лучше убей меня, Трейн!

— Не пойдёт. Проживи свою жизнь, как простой смертный... В мире, который ты считал таким испорченным. Будь человеком.

— Мы хотели чтобы ты понял, что такое быть человеком. Чтобы однажды, когда придет время, ты смог стать мостом между двумя народами.

Смотри.

— Лоис!

— Ты можещь спасти её. Ты можешь спасти их всех!

— *Парит в космосе изображая Распятие*

Мы — немногие равные, живущие в различных странах и в различных временах,

Мы, сокрытые на всех континентах, во всех кастах, признающие все религии, благотворители, сострадатели, гармоничная часть людей,

Мы проходим молчаливо сквозь споры и утверждения, но не отвергаем ни спорящих, ни то, что они утверждают,

Мы слышим крик и ругань, мы в самой гуще раздоров, зависти, взаимных обвинений каждой из сторон,

Они смыкаются вокруг нас, не слушая наших объяснений, они окружают нас, мой товарищ,

И все же мы идем, неудержимые, свободные, идем по всей земле, и будем идти, пока сможем оставлять наш неизгладимый след на времени и в различных эпохах,

Пока не насытим собой время и эпохи, чтобы мужчины и женщины будущих стран и времен стали ощущать себя любимыми и любящими, как мы сейчас.

А человечность не в том ли заключается, чтобы наблюдать и замечать собственные инстинктивные позывы и сознательно решать, как поступать?

«Не хочу чтобы люди умирали у меня на глазах»...

В нынешнем мире это желание остаётся последним убежищем нашей человечности.

— ... Точно живые портреты. Как кого возьмут, купца ли, чиновника, офицера, будочника, — точно живьем отпечатают.

— Из чего же они бьются: из потехи, что ли, что вот кого-де не возьмем, а верно и выйдет? А жизни-то и нет ни в чем: нет понимания ее и сочувствия, нет того, что там у вас называется гуманитетом. Одно самолюбие только. Изображают-то они воров, падших женщин, точно ловят их на улице да отводят в тюрьму. В их рассказе слышны не «невидимые слезы», а один только видимый, грубый смех, злость...

— Что ж еще нужно? И прекрасно, вы сами высказались: это кипучая злость — желчное гонение на порок, смех презрения над падшим человеком... тут все!

— Нет, не все! — вдруг воспламенившись, сказал Обломов. — Изобрази вора, падшую женщину, надутого глупца, да и человека тут же не забудь. Где же человечность-то? Вы одной головой хотите писать! — почти шипел Обломов. — Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, она оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку, чтоб поднять его, или горько плачьте над ним, если он гибнет, а не глумитесь. Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с собой, — тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову...

Человек скреплён состраданием. Как только сострадание исчезает — исчезает и человек.

Это как артист – к сцене. Вроде в сотый раз поднимаешься, а если волнения у тебя нет, значит, ты и не артист уже вовсе. Если тебе всё равно, что резать – свинью или человека, ты уже не хирург. Не врач даже. И может быть не человек.