Может быть, от этого сознания бесполезной силы в себе Тарантьев был груб в обращении, недоброжелателен, постоянно сердит и бранчив.
Обломову и хотелось бы, чтоб было чисто, да он желал, чтоб это сделалось как-нибудь так, незаметно, само собой...
— А вы хотите, чтоб я спела? — спросила она.
— Нет, это он хочет, — отвечал Обломов, указывая на Штольца.
— А вы?
Обломов покачал отрицательно головой:
— Я не могу хотеть, чего не знаю.
Счастье, счастье! Как ты хрупко, как ненадёжно! Покрывало, венок, любовь, любовь! А деньги где? А жить чем? И тебя надо купить, любовь, чистое, законное благо.
У сердца, когда оно любит, есть свой ум... оно знает, чего хочет, и знает наперёд, что будет.
— Страсти, страсти все оправдывают, — говорили вокруг него, — а вы в своём эгоизме бережете только себя: посмотрим, для кого.
— Для кого-нибудь да берегу.
— Вот день-то и прошел, и слава Богу! — говорили обломовцы, ложась в постель, кряхтя и осеняя себя крестным знамением.
Больше всего он боялся воображения, этого двуличного спутника, с дружеским на одной и вражеским на другой стороне лицом, друга — чем меньше веришь ему, и врага — когда уснешь доверчиво под его сладкий шепот.
Cлайд с цитатой