Узор мозаик расписных,
ковер персидский расcтелив,
вдыхая облаком кальян,
лежит блажен в дворце султан.
Ничто тревогой не волнит,
все будет так, как он велит.
Вот давний враг и тот пленен
и утром следующим казнен.
Для царской прихоти гарем
прекрасной юности царевн,
полнятся чаши, и шербет,
и дождь из золотых монет.
Но что за старец, одинок,
возник, стоит у царских ног?
И как проник он в ложе то?
Молвит падишах: «Ты кто?»
Ответил гость: «Cмири свой пыл.
Я ангел смерти Азраил».
Погасли свечи, и ночь в окно твоё войдёт,
В тот лунный вечер ты знаешь, что она придет
Промчались годы бездумья, радости, и вот
Погасли свечи, теперь пришёл и твой черёд
Холодным взглядом глядит она в твои глаза,
Она здесь рядом, а ты лежишь и ждешь, дрожа
Неслышным шагом она тихонько подойдёт,
Ничто на свете тебя от смерти не спасёт.
Всегда приходишь ты одна, и ты всегда во всём права.
Ты сможешь страшный лик узреть, когда к тебе приходит смерть.
Со злом договариваться бессмысленно. Его не получится ублажить. Любая сделка окажется заведомо проигрышной. Уступить им — значит, положить начало бесконечной цепочке смертей и страданий.
Мне шестьдесят. И вот она — младенец.
К ней в колыбели жмется дифтерит,
И сверстников моих и современниц
Кружок последний на неё глядит.
Поднять её, зажать её в ладони,
От старости холодные, как лед:
Быть может, ужас, за душой в погоне,
Как жар, хоть на полградуса спадёт?
Но нет: хрипит!.. Стою бессильным дедом:
Как ей помочь? Как вдунуть воздух в грудь?
А Чёрный Ветер, страшен и неведом,
Уже летит в ней искорку задуть...
Нам внушили, с детства заложили в генах любовь к человеку с ружьём. Мы выросли словно бы на войне, даже те, кто родился через несколько десятилетий после неё. И наше зрение устроено так, что до сих пор, даже после преступлений революционных чрезвычаек, сталинских заградотрядов и лагерей, после недавнего Вильнюса, Баку, Тбилиси, после Кабула и Кандагара, человека с ружьём мы представляем солдатом 45-го, солдатом Победы. Так много написано книг о войне, так много изготовлено человеческими же руками и умом оружия, что мысль об убийстве стала нормальной. Лучшие умы с детской настойчивостью задумываются над тем, имеет ли право человек убивать животных, а мы, мало сомневаясь или наскоро соорудив политический идеал, способны оправдать войну.
Она [смерть] всегда пунктуальна и ответственна. Если тикают часики, значит, люди смиренно принимают свою участь.
Главное ведь в жизни – сама жизнь. Любой грех замолить можно, любую беду поправить. Пока живешь – всегда найдется место и радости, и надежде, и любви. А кто умер – он уже проиграл.
Даже если был святым паладином.
– И все же как это ужасно — задушить царя.
– Но почему? У царей такая же шея, как и у других людей.
К старой жизни возврата нет. Жизнь идет вперед – она как ветер, что проносится над полями, как лес, который растет, чтобы умереть, а из смерти снова рождается жизнь. Если бы это было не так, жизнь уподобилась бы стоячей воде.
Зловоние смерти эквивалентно самой смерти. Это — тьма страха, неизвестная сила, крах надежд.
Cлайд с цитатой