Николай Эрдман. Самоубийца

Другие цитаты по теме

— Товарищи, я хочу есть. Но больше, чем есть, я хочу жить.

— Но позвольте... как жить?

— Как угодно, но жить. Когда курице отрубают голову, она бегает по двору с отрубленной головой, пусть как курица, пусть с отрубленной головой, только жить. Товарищи, я не хочу умирать: ни за вас, ни за них, ни за класс, ни за человечество, ни за Марию Лукьяновну. В жизни вы можете быть мне родными, любимыми, близкими. Даже самыми близкими. Но перед лицом смерти что же может быть ближе, любимей, родней своей руки, своей ноги, своего живота.

Раньше люди имели идею и хотели за нее умирать. В настоящее время люди, которые хотят умирать, не имеют идеи, а люди, которые имеют идею, не хотят умирать. С этим надо бороться. Теперь больше, чем когда бы то ни было, нам нужны идеологические покойники.

— Цыц! (Снимает трубку.) Все молчат, когда колосс разговаривает с колоссом. Дайте Кремль. Вы не бойтесь, не бойтесь, давайте, барышня. Ктой-то? Кремль? Говорит Подсекальников. Под-се-каль-ни-ков. Индивидуум. Ин-ди-ви-ду-ум. Позовите кого-нибудь самого главного. Нет у вас? Ну, тогда передайте ему от меня, что я Маркса прочел и мне Маркс не понравился. Цыц! Не перебивайте меня. И потом передайте ему еще, что я их посылаю… Вы слушаете? Боже мой. (Остолбенел. Выронил трубку.)

— Что случилось?

— Повесили.

— Как?

— Кого?

— Трубку. Трубку повесили. Испугались. Меня испугались. Вы чувствуете? Постигаете ситуацию? Кремль – меня. Что же я представляю собою, товарищи? Это боязно даже анализировать. Нет, вы только подумайте. С самого ран­него детства я хотел быть гениальным человеком, но родители мои были против. Для чего же я жил? Для чего? Для ста­тистики. Жизнь моя, сколько лет издевалась ты надо мной. Сколько лет ты меня оскорбляла, жизнь. Но сегодня мой час настал. Жизнь, я требую сатисфакции.

Много лет просидела интеллигенция на проле­тариате, много лет просидела она на нем. Все высиживала, все высиживала, наконец высидела. Пролетарии вылупились из яиц. Ухватили интеллигенцию и потащили к реке. «Я ваша мама, – вскричала интеллигенция. – Я сидела на вас. Что вы делаете?» – «Плыви», – заревели утки. «Я не пла­ваю». – «Ну, лети». – «Разве курица птица?» – сказала интеллигенция. «Ну, сиди». И действительно посадили.

— Завтра в десять часов начинаются проводы, ну а ровно в двенадцать вы тронетесь в путь.

— В путь? Куда?

— Затрудняюсь сказать. В никуда… в неизвестное… Будем ждать…

— Я дороги не знаю, дорогие товарищи.

Что хочешь пей, как хочешь сквернословь,

Он заплатил за всех назначенную цену.

Вся жизнь его была похожа на любовь,

А наша жизнь теперь похожа на измену.

Как было радостно, как было хорошо

Лежать в траве и лазить по сугробам.

Но с этих пор, куда бы я ни шел,

Мне кажется, что я иду за гробом.

Где нет пути – там смерть прекрасный путь.

Бывают дни, когда он виден многим.

Но сколько тысяч вздумало свернуть

С своей единственной и правильной дороги.

Он не свернул, тому порукой кровь.

Он заплатил за всех назначенную цену.

Вся жизнь его была похожа на любовь,

А наша жизнь похожа на измену.

— Вы мне очень необходимы, товарищ Калабушкин.

— (за дверью). Как необходим?

— Как мужчина.

— (за дверью). Что вы, что вы, Мария Лукьяновна. Тише.

— Вам, конечно, товарищ Калабушкин, не до этого, но подумайте только, товарищ Калабушкин, я одна, совершенно одна. Что ж мне делать, товарищ Кала­бушкин?

— (за дверью). Вы холодной водой об­тирайтесь, Мария Лукьяновна.

Жизнь разбита, а плакать некому. Мир… Вселенная… Человечество… Гроб… и два человека за гробом, вот и все человечество.

Так, Семен, фокусы в цирке показывать можно, но жить так нельзя.

— Вы это зачем же, молодой человек, такую порнографию делаете? Там женщина голову или даже еще чего хуже моет, а вы на нее в щель смотрите.

— Я на нее, Серафима Ильинична, с марксистской точки зрения смотрел, а в этой точке никакой порнографии быть не может.

— Что ж, по-вашему, с этой точки по-другому видать, что ли?

— Не только что по-другому, а вовсе наоборот. Я на себе сколько раз проверял. Идешь это, знаете, по бульвару, и идет вам навстречу дамочка. Ну, конечно, у дамочки всякие формы и всякие линии. И такая исходит от нее нестерпимая для глаз красота, что только зажмуришься и задышишь. Но сейчас же себя оборвешь и подумаешь: а взгляну-ка я на нее, Серафима Ильинична, с марксистской точки зрения – и… взглянешь. И что же вы думаете, Серафима Ильинична? Все с нее как рукой снимает, такая из женщины получается гадость, я вам передать не могу. Я на свете теперь ничему не завидую. Я на все с этой точки могу посмотреть. Вот хотите сейчас, Серафима Ильинична, я на вас посмотрю?

— Боже вас упаси.

— Все равно посмотрю.

— Караул!