Артист — это звучит гордо.
Каждый раз, когда артист умирает молодым... Курт Кобейн там, или еще кто... всегда есть такие люди: «Это так печально, он мог еще столько всего дать». Откуда ты знаешь? Может он выдохся?
Артист — это звучит гордо.
Каждый раз, когда артист умирает молодым... Курт Кобейн там, или еще кто... всегда есть такие люди: «Это так печально, он мог еще столько всего дать». Откуда ты знаешь? Может он выдохся?
Я умею так же хорошо молчать, когда со мной справедливы, как и отвечать, когда меня оскорбляют.
Слово «дисциплина» — это то, от чего я никогда не смогу отказаться, что бы ни было. Не потому, что это моя гордость, от которой я не стану отступать. Я не могу от неё отступить. Вот почему это моя гордость.
Ты мне нравишься больше, чем способны выразить слова, но я не поддамся сладкой сентиментальности и этой пикировкой не подпущу тебя к краю пропасти, а кроме того, парируя твои выпады, сохраню между нами расстояние, наилучшее для нашей взаимной пользы.
Тогда я был очень слабый, очень гордый, как все слабые и очень глупый, как все гордецы.
Артисты, полагал он [отец], в большинстве своем бродяги, перекати-поле. Они несерьезны, непригодны для жизни и потому, за редким исключением, безденежны и лишены устойчивого положения в обществе. Быть врачом, адвокатом, в конце концов лесным бракером — это дело, а быть артистом — не дело.
От меня ни вестей, ни плохих новостей
не придет в этот дом теперь.
Что касается стаи, я не скрываю,
я достаточно гордый зверь.
Мне отказано в чувстве, что не напрасно
выворачиваюсь нутром.
Мои ясные люди, они прекрасны,
если не заходить к ним в дом.