Песенка спета, а призрак мелодии в сердце ещё звучит...
Тишина камня, падающего в бездонный колодец, была мне ответом. Добрых тридцать секунд миновало, прежде чем камень наконец достиг какого-то дна.
Песенка спета, а призрак мелодии в сердце ещё звучит...
Тишина камня, падающего в бездонный колодец, была мне ответом. Добрых тридцать секунд миновало, прежде чем камень наконец достиг какого-то дна.
Гитаристы, как правило, никогда не моют посуду. Повредишь себе палец — и больше незачем жить на свете.
Впрочем, не все ли равно? Здесь ведь как с дыркой от бублика. Скажем ли мы: «внутри ничего нет», или будем утверждать: «есть дырка», — все это сплошные абстракции, и вкус бублика от них не изменится.
С утра как проснулся — так и чувствовал постоянно: внутри у меня — овца. Очень естественное ощущение.
... сделать осмысленные выводы из бессмысленной ситуации — вещь в принципе невозможная.
Родиться бы мне в России, в XIX веке, каким-нибудь графом, может и писал бы тогда получше, конечно, не как Достоевский, но все-таки.
Сумасшедшая любовь обрушилась на неё, как смерч, способный вмиг опустошить бескрайнюю равнину: всё, что имеет хоть какую-то форму и попадается на пути, он сметает под корень, без разбору швыряет в небо, ни за что ни про что кромсает в клочья и корежит до неузнаваемости, после чего, нимало не утратив мощи, уносится к Тихому океану, безжалостно рушит Ангкор Ват, по пути, в индийских лесах, испепеляет семейство несчастных тигров, в персидской пустыне превращается в самум и хоронит в песке целый экзотический город-крепость. В общем, любовь поистине монументальная.